Чудакова М Не для взрослых 5 класс

Про куклу наследника Тутти и девочку по имени Суок 1

К третьему классу все книги, которые были у нас дома, я уже перечитала. А читать мне хотелось так, как хочется иногда пить, – когда просто ни о чем не можешь думать, пока не выпьешь холодненькой водички.

И родители сказали:

– Иди и запишись в районную детскую библиотеку!

Мы жили в Сокольниках – одном из самых зеленых районов Москвы. Библиотека была на улице Короленко, очень близко и от дома, и от школы.

И вот я стою в очереди – чтобы записаться в библиотеку и тут же взять в абонементе какую‑нибудь книжку. Но какую? Ведь у меня нет никакого списка интересных книг – вроде того, который я составляю для вас, рассказывая о тех книжках, которые непременно нужно прочитать.

Передо мной стоит девочка и держит книжку, которую будет сдавать. Вывернув голову, читаю название. Оно очень странное – «Три толстяка». Странное – но чем‑то притягательное. Фамилия автора (я всегда смотрела фамилию автора – приучил старший брат) еще страннее: «Олеша». Алеша, что ли? Тогда почему через «о»?..

Я вежливо спрашиваю у девочки:

– Не дашь посмотреть книжку?

Она протягивает ее мне.

Открываю книжку наугад.

«И тут из темноты чей‑то хриплый голос сказал:

– Суок!

…Большое черное существо стояло в клетке, подобно медведю, держась за прутья и прижав к ним голову…

Суок готова была заплакать.

– Наконец‑то ты пришла, Суок, – сказало странное существо. – Я знал, что я тебя увижу… Подойди, Суок.

Суок подошла. Страшное лицо смотрело на нее. Конечно, это было не человеческое лицо. Больше всего оно походило на волчью морду. И самое страшное было то, что уши этого волка имели форму человеческих ушей, хотя и покрыты были короткой жесткой шерстью.

– …Ты боишься меня, Суок… Я потерял человеческий облик. Не бойся! Подойди… Ты выросла, похудела. У тебя печальное личико…

Он говорил с трудом…»

2

Понятно, что я прямо впилась в книжку.

Стала листать ее – и наткнулась на сцену совсем другого рода – как продавец детских шаров был унесен своими шарами в воздух.

« – Ура! Ура! – кричали дети, наблюдая фантастический полет.

Они хлопали в ладоши: во‑первых, зрелище было интересно само по себе, а во‑вторых, некоторая приятность для детей заключалась в неприятности положения летающего продавца шаров. Дети всегда завидовали этому продавцу. Зависть – дурное чувство. Но что же делать! Воздушные шары – красные, синие, желтые – казались великолепными. Каждому хотелось иметь такой шар. Продавец имел их целую кучу. Но чудес не бывает! Ни одному мальчику, самому послушному, и ни одной девочке, самой внимательной, продавец ни разу в жизни не подарил ни одного шара: ни красного, ни синего, ни желтого.

Теперь судьба наказала его за черствость. Он летел над городом, повиснув на веревочке, к которой были привязаны шары. Высоко в сверкающем небе они походили на волшебную летающую гроздь разноцветного винограда.

– Караул! – кричал продавец, ни на что не надеясь и дрыгая ногами».

И вот продавец влетел во дворец – точнее, прямо в окно дворцовой кухни, в ее кондитерское отделение. «Сладкое головокружительное благоухание ударило ему в нос; жар и духота сперли ему горло…

Продавец со всего размаху сел во что‑то мягкое и теплое. Шаров он не выпускал…

Он зажмурил глаза и решил их не раскрывать – ни за что в жизни».

И не удивительно! Мы бы с вами тоже, наверно, так решили.

«Он сидел в царстве шоколада, апельсинов, гранатов, крема, цукатов, сахарной пудры и варенья, и сидел на троне, как повелитель пахучего разноцветного царства. Троном был торт…

– Торт погиб, – сказал младший кондитер сурово и печально.

Потом наступила тишина. Только лопались пузыри на шипящем шоколаде.

– Что будет? – шептал продавец шаров, задыхаясь от страха и до боли сжимая веки. Сердце его прыгало, как копейка в копилке.

– Чепуха! – сказал старший кондитер так же сурово. – В зале съели второе блюдо. Через двадцать минут надо подавать торт. Разноцветные шары и глупая рожа летающего негодяя послужат прекрасным украшением для парадного торта.

И, сказав это, кондитер заорал:

– Давай крем!!

И действительно дали крем.

Что это было!

Три кондитера и двадцать поварят набросились на продавца…

В одну минуту его облепили со всех сторон. Он сидел с закрытыми глазами, он ничего не видел, но зрелище было чудовищное. Его залепили сплошь. Голова, круглая рожа, похожая на чайник, расписанный маргаритками, торчала наружу. Остальное было покрыто белым кремом, имевшим прелестный розоватый оттенок…

– Так, – сказал главный кондитер тоном художника, любующегося собственной картиной.

И потом голос, так же как и в первый раз, сделался свирепым и заорал:

– Цукаты!!

Появились цукаты, всех сортов, всех видов, всех форм: горьковатые, ванильные, кисленькие, треугольные, звездочки, круглые, полумесяцы, розочки.

Поварята работали вовсю. Не успел главный кондитер хлопнуть три раза в ладоши, как вся куча крема, весь торт оказался утыкан цукатами.

– Готово, – сказал главный кондитер. – Теперь, пожалуй, нужно сунуть его в печь, чтобы слегка подрумянить.

"В печь? – ужаснулся продавец. – Что? В какую печь? Меня впечь?!"

Тут в кондитерскую вбежал один из слуг».

3

Что случилось с продавцом шаров дальше – я, конечно, рассказывать не буду, а то вам неинтересно будет читать.

Но расскажу, что случилось со мной – в процессе судорожного листания и чтения отдельных страниц.

Я совершенно влюбилась в эту книжку. Отдала девочке, которая должна была ее сдавать, и начала волноваться – да так, что у меня, кажется, даже пот на лбу выступил. «А вдруг, – думаю, – мне она не достанется?..» А как это может быть – ведь девочка стоит непосредственно передо мной?.. Она сдает, а я прошу записать меня – и дать книжку мне! Никак не получается, чтоб мне она не досталась. И все равно – боюсь, что‑то такое произойдет, что помешает мне взять эту замечательную книжку и сегодня же начать ее читать – уже не с середины, а самых первых страниц…

Так я промучилась не меньше получаса – пока дошла до меня очередь. И я сказала строгой библиотекарше дрожащим голосом, что прошу записать меня – и дать мне вот эту самую книгу, которую только что сдала девочка.

И мне ее дали. И я побежала домой читать.

4

С первых страниц я полюбила доктора Гаспара Арнери.

Он был ученый. (А я, между нами говоря, тоже мечтала стать ученым – женский род для этого слова как‑то не очень годился. Мне было тогда десять лет, и я уже выбрала свою судьбу…)

«Пожалуй, он изучил около ста наук. Во всяком случае, никого не было в стране мудрей и ученей Гаспара Арнери.

Об его учености знали все – и мельник, и солдат, и дамы, и министры. А школьники распевали про него песенку с таким припевом:

Как лететь с земли до звезд,

Как поймать лису за хвост,

Как из камня сделать пар –

Знает доктор наш Гаспар».

А в городе, где он жил, правили Три Толстяка. И книжка потому и называлась «Три Толстяка».

Они жили во дворце (в том самом, в кухню которого влетел продавец шаров). И вот на страницах книги появился мальчик. «Он горько плакал.

– В чем дело? – спросил Первый Толстяк.

– Почему наследник Тутти плачет? – спросил Второй.

А Третий надул щеки.

Наследнику Тутти было двенадцать лет. Он воспитывался во Дворце Трех Толстяков. Он рос как маленький принц. Толстяки хотели иметь наследника. У них не было детей. Все богатство Трех Толстяков и управление страной должно было перейти к наследнику Тутти».

У него была любимая кукла – такого же роста, как он. И она сломалась. Вот о чем он плакал.

И тогда решили обратиться к доктору Гаспару.

Дальше разворачивается очень сложная и интересная история.

Доктор Гаспар не успевает к сроку вылечить любимую куклу наследника Трех Толстяков – Тутти. Он доставляет во дворец живую девочку по имени Суок, которая как две капли воды похожа на сломанную куклу.

И вот навстречу ей спускается по широчайшей дворцовой лестнице наследник Тутти, про которого девочка много слышала, но никогда его не видела.

«Перед ней стоял худенький, похожий на злую девочку, мальчик, сероглазый и немного печальный, наклонивший растрепанную голову набок».

Когда она шла во дворец, она думала, что он будет ей противен, потому что Толстяков почти никто не любил.

«Но никакого отвращения она не почувствовала. Скорее ей стало приятно от того, что она его увидела.

Она смотрела на него веселыми серыми глазами.

– Это ты, кукла? – спросил наследник Тутти, протягивая руку.

"Что же мне делать? – испугалась Суок. – Разве куклы говорят? Ах, меня не предупредили!.."

Но на помощь пришел доктор Гаспар.

– Господин наследник, – сказал он торжественно, – я вылечил вашу куклу. Как видите, я не только вернул ей жизнь, но и сделал эту жизнь более замечательной. Кукла, несомненно, похорошела, затем она получила новое великолепное платье, и самое главное – я научил вашу куклу говорить, сочинять песенки и танцевать.

– Какое счастье! – тихо сказал наследник».

5

Напоследок скажу, что у этой книжки есть одна особенность – чем раньше вы ее прочтете, тем она будет для вас интересней. Лучше всего успеть ее прочесть лет до двенадцати.

Берите – в библиотеке или у друзей – и читайте!

И вы узнаете тайну девочки Суок (кстати сказать, это странное имя писатель не выдумал – это была девичья фамилия его жены и двух ее сестер) и многие другие тайны. А по ходу дела будете наслаждаться (быть может, сами того не замечая) замечательным мастерством писателя Юрия Олеши, который так умел описывать разные вещи, что вы просто видите и иногда даже слышите их. А это не каждому писателю дано.

Да вот хотя бы: «Уже подымался ветер. Исковерканный дуб скрипел, как качели. Расклейщик афиш никак не мог справиться с листом, приготовленным для наклейки. Ветер рвал его из рук и бросал в лицо расклейщику. Издали казалось, что человек вытирает лицо белой салфеткой».

Или, например, – Суок идет по дворцовым залам: «Сверкали паркеты. Она отражалась в них розовым облаком. Она была очень маленькая среди высоких залов, которые увеличивались от блеска паркетов в глубину, а в ширину – от зеркал.

Можно было подумать, что это маленькая цветочная корзинка плывет по огромной тихой воде…»

В.Чаплина Про зверят

1

Первые мои воспоминания об этой писательнице такие. Мне семь лет. Я уже два года как целыми днями читаю – и страшно радуюсь каждой новой детской книжке. Я еду с мамой в метро. Сижу на очень мягком, пружинящем сиденье (сейчас вагоны с такими сиденьями остались в Москве – и то в небольшом количестве – только на одной ветке, идущей от станции «Александровский сад»), впившись в тоненькую книжку со странным, но притягательным названием: «Кинули».

Буквы страшно прыгают у меня перед глазами (впоследствии я не раз думала, но так и не додумалась – почему, когда я стала взрослой, в том же самом московском метро буквы перестали прыгать?..). Но я не выпускаю книжку из рук и не перестаю читать – очень интересно! И всем‑всем, кому сейчас семь лет, я очень советую ее поскорее, не медля, начать читать.

«Кинули – это львенок. Родился он в Зоопарке. Назвала я его так потому, что его кинула мать. Почему львица не стала кормить детенышей, сказать трудно. Они ползали по клетке, пищали, а она ходила мимо них и как будто не замечала. На другой день после рождения трое львят погибли, а четвертого – самого маленького – успела забрать я».

Он был совсем холодный, не двигался, и его пришлось положить в страусиный инкубатор. Сама Чаплина осталась с ним на ночь. «…А чтобы дома не беспокоились, позвонила и сказала: "Ждите меня завтра со львенком". Мама в ответ только ахнула». Зато соседка подняла такой крик, что сбежалась вся коммунальная квартира (напомню, что после революции отдельных квартир почти не осталась – ко всем подселяли чужих людей, которые вынуждены были толкаться на общей кухне и, конечно, ссорились). «…Все наперебой кричали, что меня выселят, что заявят в милицию, и вообще было столько крику и угроз, что я не дослушала и повесила трубку».

И вот наутро она везет львенка в трамвае. Спрятала за пазуху под пальто, а он стал там возиться и царапаться – «и вдруг пронзительно мяукнул. Мяукнул – если только можно так назвать этот протяжный, хриплый звук, похожий на скрип двери».

В книжке были, конечно, иллюстрации – не рисунки, а настоящие фотографии львенка! Их можно было рассматривать без конца – такой симпатичный был этот львенок.

Изданная давно, еще до Великой Отечественной войны, до моего рождения, эта повесть была частью библиотеки моих старших братьев. Но тогда я, конечно, еще не очень‑то интересовалась годом издания. Просто радовалась, что мне досталась такая замечательная книжка. Фамилия автора – Чаплина – меня тоже увлекала. Я откуда‑то уже знала, что есть такой потрясающий комический американский киноактер – Чарли Чаплин. Хотя я и понимала, что вряд ли есть какая‑то связь между этими людьми, знакомая фамилия все равно очень нравилась.

2

Только через много‑много лет я узнала, что это была фамилия деда автора книжки – замечательного русского ученого, инженера и педагога Владимира Михайловича Чаплина, в доме которого на Большой Дмитровке она выросла. В 1905 году он придумал такую систему водяного отопления, которая применяется до сих пор. Профессор Чаплин преподавал в знаменитом Московском училище живописи, ваяния и зодчества (это здание и сегодня возвышается на Мясницкой, напротив почтамта). Но не только преподавал. Он воспитал и выучил на свои личные средства нескольких детей бедных служащих, у которых не было денег, чтобы содержать своих детей на время учебы. Среди тех, кого Чаплин, можно сказать, поставил на ноги, был и один из самых знаменитых наших архитекторов – К. С. Мельников. Он стал одним из главных представителей нового течения в архитектуре XX века – конструктивизма. Я жила в Сокольниках и каждый день ходила мимо спроектированного им в 20‑е годы необычного здания – клуба им. Русакова, а иногда бегала туда в кино. И с раннего детства знала – со слов старшего брата – архитектора, который впоследствии написал большую книгу о Мельникове, – кто именно автор этого здания.

А Чаплин не только дал возможность мальчику Косте в начале XX века подготовиться к поступлению в Московское училище – он еще и настоял, чтобы тот занялся именно архитектурой: видно, рано разглядел его талант. Сохранилась фотография – на ней подросток Мельников вместе со всей семьей Чаплиных. И впоследствии, вспоминая о своем воспитателе, Мельников написал коллеге в Америку: «американцу трудно представить, что в России были и есть натуры, способные бескорыстно творить Добро». Не знаю, что думали тогдашние американцы о России, но у них‑то самих всегда очень принято было помогать бедным. А в России в советское время частная благотворительность оказалась под запретом – считалось, что обо всех позаботится государство. К тому же и запрещение иметь частную собственность лишало людей реальной возможности оказывать такую помощь.

Сегодня многие богатые люди дают огромные средства на лечение больных детей, на помощь детским домам, на стипендии способным и небогатым студентам. Но наше общество знает об этом, к сожалению, гораздо меньше, чем о стоимости дорогих яхт этих людей.

Не приходится удивляться, что в доме такого деда выросла добрая и чувствительная девочка. Свои чувства она обратила на тех, кому может помочь и ребенок, – на «братьев наших меньших», как назвал их в своих стихах Есенин.

В годы Гражданской войны десятилетняя Вера потерялась – осталась без семьи. И попала в Ташкенте в детский дом. Впоследствии она вспоминала об этом таком тяжелом для нее времени: «Только любовь к животным помогла мне пережить это первое большое горе. Даже находясь в детском доме, я ухитрялась держать щенят, котят и птенцов… Днем я выносила своих питомцев в огромный сад около дома, а на ночь тащила их в спальню и прятала кого в тумбочку, кого под кровать, а кого себе под одеяло. Иногда кто‑нибудь из воспитателей обнаруживал моих питомцев, и мне здорово попадало».

Пять лет спустя Веру разыскала мама и привезла в Москву. И она стала ходить в Московский зоопарк, в кружок юных биологов. И всерьез занялась изучением жизни зверей и животных – особенно тем, как сделать так, чтобы в неволе им не было слишком грустно. Она стала сотрудницей зоопарка и придумала, например, площадку молодняка, где учила разных зверят дружить между собой и с теми, кто лишен клыков и когтей. И москвичи очень полюбили эту площадку, где все мирно уживались друг с другом и волчата кувыркались с зайчатами и козлятами. Около этой площадки всегда толпился народ. Мне кажется даже, что это необычное зрелище кое‑чему учило людей.

…Вот почему Вера Чаплина и везла к себе домой из зоопарка крохотного львенка, к судьбе которого нам пора вернуться.

3

Когда львенок замяукал в трамвае, его новая хозяйка вышла поскорей на площадку, чтоб ее не высадили. И когда под секретом сказала одному, особенно настырному, что у нее за пазухой – львенок, так пока доехала – у нее на площадке перебывал весь вагон: все хотели посмотреть на живого львенка, хоть и очень маленького. А когда выходила – «высунулся кондуктор и закричал:

– Гражданка, что же вы мне‑то льва не показали?

Пришлось показать и ему».

А дальше пришлось выбирать ему соску в аптеке – ведь пить из блюдца новорожденный львенок еще не умел.

«Долго искала я нужную. Одна была слишком жесткая, другая – большая, третья – маленькая. Продавщица меняла их несколько раз. Но я никак не могла подобрать годную. Наконец продавщица потеряла терпение и заявила мне, что если я сама не могу выбрать соску, пусть приходит мать. Пришлось объяснить, что мать – львица, сидит в клетке и прийти не может, что каждая потерянная минута будет стоить львенку жизни. В доказательство мне пришлось показать продавщице самого львенка.

Я никогда не думала, что это произведет такое впечатление. В одну минуту передо мной лежали все соски аптеки. Вероятно, у продавщицы это был первый случай, когда она продавала соску не для ребенка, а для звериного детеныша».

Дома Кинули уложили на мех от старой шубы – и еще положили под мех бутылочки с теплой водой – «и львенок в этом гнездышке лежал, как будто около матери».

А потом для него стали искать собаку – вместо няньки. И нашли в зоопарке шотландскую овчарку Пери, очень добрую и послушную.

«К новому своему подкидышу Пери отнеслась очень недоверчиво… Когда я положила к ней львенка, собака зарычала, старалась удрать. Пришлось держать ее силой. Но постепенно Пери привыкла к своему необычному питомцу, стала его вылизывать, а это означало, что Кинули усыновлена. Теперь можно было не бояться, что Пери ее обидит или бросит. Наоборот, когда подходили чужие люди, она беспокойно ворчала, оберегая львенка, боясь, как бы его не обидели. В собаке, у которой даже не было молока, вдруг проснулся материнский инстинкт».

Ну и, конечно, около львенка дежурили дети – по расписанию, которое сами составили. Кому же не захочется дежурить около львенка! Весь двор им завидовал.

На шестой день у Кинули открылись глаза. У кого были дома котята или щенята, те помнят, как ждешь‑ждешь – когда же у них глаза откроются… «Сначала левый глазок, потом правый. Глазки были похожи на щелки и слезились. Ушки у нее поднялись, а ярко‑красные губы стали розового цвета. Меня Кинули узнавала сразу. …Стоило мне только поднести к ней руку, как Кинули все бросала и ползла ко мне».

У нее были синие глаза – такие синие, что даже зрачка не было видно. А видела она плохо. «Идет по комнате и на все натыкается. Уткнется головой в ножку стула, а как обойти ее – не знает. Постоит‑постоит и повернет обратно. Ходила Кинули вперевалочку, как утка. Ноги у нее заплетались, и падала она не на бок, а сразу на спину, совсем как заводная игрушка».

4

А потом немножко подросла и очень полюбила играть в прятки. Да‑да! Дети придут, станут у дверей ее комнаты и шепчут в замочную скважину: «Кинули! Иди сюда, Кинули!» Она вскочит – и к двери. «Поднимется на задние лапки, передней за ручку потянет, откроет и выскочит в коридор. А в коридоре уже никого нет: попрятались ребята. Ходит Кинули, ищет их. Ищет в темной ванной, за дверями, в передней. Везде посмотрит. Найдет и сама прячется. Самое ее любимое место было за шкафом. Место узкое, тесное, Кинули в нем едва умещалась. Знают ребята, где спрятался львенок, да найти сразу нельзя – уйдет и больше играть не будет». Приходилось делать вид, что ищут, пока сама не выскочит.

Подросла еще немножко. (Я пропускаю здесь целую историю, как взяли еще маленького рысенка и как пришлось его отдать – сами прочитаете, когда найдете книжку «Кинули».) И приехал в отпуск муж хозяйки Веры Вася. И Кинули очень не понравилось, что он вселился в ее комнату. Ее раздражали даже его вещи. Он оставил раскрытый чемодан, она все вещи раскидала, одну рубаху порвала, другую стала рвать… Ночью не давала спать – то одеяло стащит, то подушку. «Немало она испортила вещей – пальто разорвала, занавески. Ничего оставить нельзя! Бывало, Васю к телефону зовут, а он с собой постель тащит».

Тогда не все еще понимали, что взрослых хищников ни в коем случае нельзя держать дома. Но Вера Чаплина очень хорошо их изучила. И когда Кинули исполнился год, она отдала ее в свой зоопарк – где, как понимаете, с ней не расставалась. К тому же кто‑то должен был отвечать на письма – после выхода книжки они шли к Кинули от детей со всей страны.

Потом началась война, Вера Чаплина с частью животных эвакуировалась в Свердловск. И как она встретилась два года спустя с Кинули, вернувшись в Москву, – об этом спокойно читать невозможно.

Чаплина написала еще много книг про зверей. Они часто переиздаются. И буквально любую из них можно покупать и начинать читать. Не ошибетесь! Конечно, если только вы неравнодушны к животным.

А впрочем – после чтения книг Веры Чаплиной вы уж точно станете неравнодушны к ним. И будете защищать их от равнодушных.

Марка страны Гонделупы 1

А вот книжка, которую лучше бы прочесть лет до десяти. В крайнем случае – до двенадцати, не позже. А лучше всего – в шесть или семь лет. Потому что в книге Софьи Могилевской «Марка страны Гонделупы» рассказывается о последнем лете перед школой – а потом о всяких историях, случающихся с первоклассниками.

Первое издание этой книжки было подписано в печать 10 мая 1941 года. Это значит, что в книжных магазинах отпечатанный тираж появился месяца через полтора.. . Накануне 22 июня 1941 года или через несколько дней.

Что это был за день – вы должны бы уже знать. В ночь на 22 июня фашистская Германия напала на нашу страну. Бомбы упали во многих приграничных городах одновременно. И если книжку успели купить – она поехала вместе со своим маленьким владельцем и с его семьей в эвакуацию, далеко на восток, ближе к Уралу или за Урал… И там, далеко от родного дома, в тесноте незнакомой комнаты ваши ровесники читали про уютную домашнюю жизнь мальчика Петрика.

Петрик – это главный ее герой.

Первая глава книги называется «Петрик и Опанас». Мне в детстве очень нравилось ее начало. Ничего вроде особенного, но приятно и интересно читать. И сейчас перечитывала с удовольствием.

«Они враждовали целое лето и с каждым днем все сильнее ненавидели друг друга.

Встречаясь, они шипели, словно два старых гусака, и бросали друг на друга злобные взгляды. Открыто и тайно они учиняли друг другу большие и маленькие неприятности.

А началось как будто с пустяков.

В один прекрасный день Опанас, усевшись верхом на забор, разделяющий их садики, от нечего делать показал Петрику язык и запел на все лады:

– Петрушечка, свиндирюшечка! Петру‑ушка, свиндирю‑ушка! Петру‑уха, свиндирю‑уха…

Петрик обиделся. Он терпеть не мог таких шуток.

– Уходи с нашего забора! – сердито, краснея, крикнул он.

– Не уйду! – весело ответил Опанас. – Забор не ваш, а наш…

– Вот еще! – крикнул Петрик. – Наш, а не ваш…

– Не ваш, а наш! Не ваш, а наш! – завопил Опанас…»

Вот они как возникают, соседские распри‑то! А ведь эти соседи только еще собираются поступать в первый класс.

Дело доходит уже и до камней. «Опанас взревел страшным голосом, и Петрик приготовился торжествовать победу.

Но не тут‑то было.

Совершенно внезапно на заборе появился брат Опанаса, третьеклассник Остап, длинноногий верзила в полосатой майке.

Он уселся на перекладину и в упор посмотрел на Петрика.

У Петрика чуточку екнуло сердце. Оба кулака разжались и сами собой опустились вниз.

Однако от забора он не отступил».

А тут еще появились два обожающих Опанаса его младших брата‑близнеца – Ивась и Михась. «Они с трудом вскарабкались на забор и, выпучив круглые глазки, уставились на Петрика.

Ну, этих‑то, во всяком случае, можно было не бояться. Подумаешь, четырехлетние клопы!»

Но атмосфера сгущается. «…В ту же минуту еще два брата, Тарас и Андрий, как по команде оседлали забор, прочно усевшись верхом.

Ох! У Петрика подогнулись коленки.

И вдруг забор застонал и пошатнулся. Казалось, огромные столбы, врытые в землю, согнутся и лягут набок вместе с досками. На него взгромоздились два самых старших Опанасовых братца – Петро и Грицко.

И вся компания в грозной тишине устремила глаза на Петрика.

Петрик мгновенно исчез из сада. Не вступать же в бой с восьмеркой братьев Чернопятко!»

2

Вообще же у Петрика очень уютная домашняя жизнь. Милая, добрая ко всем его приятелям мама, симпатичный отец.

Гораздо более печальная жизнь у новенького в их с Опанасом первом классе, у рыженького Кирилки, с которым никто не дружит. Отец его где‑то далеко, а он пока живет у тетки, у которой шестилетний сын Генечка. И Кирилка живет там как настоящий сиротка. «Новые ботинки, которые ему отец перед отъездом купил, носит Генечка. И шапку‑ушанку тетка тоже велела отдать Генечке…» И Кирилка этот все вздыхает и вздыхает. «Плохо жить на свете, когда совсем один, когда тетка на каждом шагу кричит, а дядя, хоть добрый, да слова не смеет сказать за Кирилку. Только иногда даст три копейки на ириску. А отец далеко на Севере и писем не шлет. А главное, плохо, когда нет товарища, плохо, плохо…»

Кирилку в этой книге вообще очень‑очень жалко. Он такой трогательный, добрый ко всем людям. И так часто его вольно или невольно обижают.

В те времена люди ходили в школу не с рюкзачками, а с портфелями. И при случае дрались своими набитыми учебниками портфелями. Даже я, должна признаться, дралась во втором классе портфелями со своей одноклассницей, розовощекой Тамаркой, жившей в соседнем с моим подъезде большого шестиэтажного дома. И то ли у нее, то ли у меня – уже не помню – отлетела от портфеля ручка…

Интересно поступали с портфелями в семье Опанаса. У него же было семь братьев. И пятеро из них учились в школе – Опанас стал шестым. И потому каждую осень их отец покупал один портфель, приносил домой и спрашивал:

« – А ну, хлопцы, кому тот портфель пойдет в дело?

И между хлопцами начинался дележ. Дележ бывал обычно справедливый. Вынимались все портфели и все сравнивались до последних подробностей. Новый портфель доставался тому, чей бывал истрепан до последней крайности».

В ту осень, которая описывается, новый портфель чуть было не достался Опанасу. Но в самый последний момент старший брат Петро запротестовал. «Он заявил, что последний год в школу довольно‑таки позорно ходить с таким "задрипанным" портфелем. Первоклашка же еще успеет находиться со всякими портфелями. И, несмотря на отчаянный рев Опанаса», новый портфель достался Петро. Теперь попытайтесь представить, как выглядел проживший большую школьную жизнь портфель, перешедший к Опанасу!

А у рыженького Кирилки вообще не было никакого портфеля. Он носил учебники и тетради завернутыми в газету.

«И вдруг в одно прекрасное утро – для Кирилки это утро было особенно прекрасно – весь класс тихо ахнул: Кирилка явился с новым портфелем. Да с каким!

Мало того, что этот портфель был из роскошной темно‑коричневой кожи и ростом почти с самого Кирилку, мало того, что он был с двумя замками, с двумя ключами и с двумя ремнями, – сверх того он мог складываться и раскладываться, в нем имелось по крайней мере двенадцать различных отделений…»

Откуда он взялся у Кирилки – об этом вы прочитаете в книжке. (Это очень интересная история!) А вот что произошло, когда кончились уроки и Кирилка, как всегда, поплелся домой один, вздыхая, «что и портфель ему не помог: Петрик не хочет с ним дружить». А Петрик, которого он просто обожал, шел в это время с Опанасом впереди, горячо обсуждая их общие дела. И вдруг…

«…Пронзительный крик, полный отчаяния и ужаса, раздался у них за спиной. Это крик зазвенел на всю улицу и резко оборвался.

– Кто это? – бледнея, воскликнул Петрик и бы‑стро обернулся.

Кричал Кирилка.

Какой‑то верзила, сухопарый и длинный, с громким хохотом вцепился в Кирилкин портфель и тащил портфель вместе с Кирилкой в боковой переулок между домами. Кирилка упирался, скользил, падал, но крепко держал портфель и, кажется, готов был скорее умереть, чем отпустить кожаную ручку. При этом он норовил впиться зубами в руку своего мучителя.

Мальчики замерли, пораженные сценой, происходящей у них перед глазами.

Первым опомнился Опанас».

О том, что же происходило дальше, вы, надеюсь, прочитаете сами.

3

Скажу только, что в жизни Кирилки с того дня очень многое переменилось, и в лучшую сторону. Все трое по предложению мамы Петрика стали готовить уроки вместе, у Петрика дома. И это дало свои результаты. Наступил славный день.

« – Я рад! Я рад! Я рад! – кричал Петрик, прыгая вокруг мамы. Мальчики только что пришли домой…» И в четверти у Кирилки была пятерка (тогда вместо нее ставили «отлично») по арифметике, чего ни его друзья, ни уж тем более он сам никак не ожидали, и Опанас, «переполненный нежностью, шлепнул Кирилку по спине, отчего бедняга Кирилка едва устоял на ногах».

Но жизнь не может быть только безмятежной. Обязательно подстерегут серьезные трудности, из которых надо будет искать выход.

Вот и у Петрика так вышло. Он стал собирать марки – мирное, симпатичное занятие, не правда ли? Но он попадает в связи с этим в одну очень и очень сложную историю, с обманами, предательством и так далее. Пересказать это невозможно. Читаешь с очень большим волнением. Даже страшно, когда видишь, как хороший человек опускается прямо‑таки в бездны равнодушия и холода. И под влиянием только одного человека, который сумел пересилить все‑все добрые влияния.

Однажды, например, Петрик сидел над альбомом с марками, так глубоко погруженный в свои проблемы, что совсем не обращал внимания на Кирилку. А тот в страшенный мороз (‑39, между прочим, градусов!) пришел к нему и принес уроки, поскольку Петрика из‑за мороза родители в школу не пустили. «…Никто не заметил, как Кирилка вышел, как тихонько закрылась дверь и защелкнулся замок. И только на улице, где мороз крепко царапнул его за нос и щеки… (обратите внимание – даже мороз, и тот как будто против него! – М. Ч.) Кирилка почувствовал горькую обиду. И он заплакал.

Пусть даже есть на свете такая страна, которую трудно найти на карте и где золото под каждым деревом, но даже из‑за такой страны он никогда бы не забыл про Петрика и не позволил ему уходить на мороз… Слезы, скатываясь прямо на шарф, превращались в круглые ледяные бусины…»

Но и Петрику несладко. Он стал обманщиком, и от этого не может заснуть. «Слезы навертываются на глаза, и Петрик начинает жалобно всхлипывать. Он плачет в подушку, и понемногу весь угол становится мокрым от слез…»

Зато очень увлекательно читать, как Петрик выпутывается из этой ситуации – с помощью этих самых, покинутых им, но верных друзей.

А потом Кирилка пропадает. И его разыскивают не только его друзья, но и еще один человек, которому он очень‑очень нужен.

А с Кирилкой вдруг оказывается в трудный момент его жизни – когда он движется прямиком на станцию, чтобы уехать к отцу на Север (более точного адреса он, к сожалению, не знал), еще один друг – это был Опанасов щенок Тяпа, прибежавший за ним в такую даль.

« – Тяпа! – воскликнул Кирилка, не веря собственным глазам, – это ты?

"Конечно, я! Разве ты не видишь? Я все время бежал за тобой следом, от самых школьных ворот. И вот теперь мы здесь вместе!"

…Тяпа восторженно крутил остатком хвостика, уже давно отрубленного Опанасом в надежде, что щенок будет породист. Но породы не получилось, а хвоста не осталось. Так Тяпа и рос самым простым бесхвостым дворняжкой…

По всему было видно, что Тяпа просто счастлив этой встречей.

Но и Кирилка был в восторге.

Какая удача! Иметь рядом друга, с которым в любой момент можно поделиться сомнениями, получить разумный совет – это ли не прекрасно?

А на Севере этого же друга можно запрячь в санки и явиться к отцу в своей собственной упряжке.

Опанасу можно послать телеграмму, чтобы он не волновался. А потом ему можно привезти живого медвежонка или тюленчика…

И Кирилка решил немедленно выяснить на этот счет мнение щенка».

В общем, доставайте книжку и читайте. Только обязательно в издании 1941 года. Потому что в позднем, через тридцать лет, советская цензура взяла да и убрала все украинизмы. Кому они помешали? Ведь ясно, что все герои повести живут где‑то близко от Украины, что семья Чернопятко – украинцы, а семья Петрика – русская, хотя уменьшительное «Петрик» тоже напоминает об Украине. И так приятно было читать и перечитывать фразы, очень похожие на русские, но все же украинские: « – Мамо золотая, е для вас блюдо! – заорал Андрий, так что воробьи за окном вспорхнули и улетели». А имена Тарас и Андрий напоминали о Гоголе…

Об одном старичке с большими возможностями 1

«В семь часов тридцать две минуты утра веселый солнечный зайчик проскользнул сквозь дырку в шторе и устроился на носу ученика пятого класса Вольки Костылькова. Волька чихнул и проснулся».

И когда услышал в соседней комнате слова отца «…складывать вещи», то моментально сбросил с себя одеяло и стал одеваться. Ведь они сегодня переезжают на новую квартиру!

…Их новый дом оказался близко от речки. И сказав маме, что пойдет на берег готовиться к экзамену по географии, Волька наплавался и нанырялся до посинения.

И, представьте себе, в тот самый момент, когда после последнего нырка собирался подняться на поверхность, его рука нащупала на дне какой‑то продолговатый предмет. Волька, конечно, хватает его и выныривает.

«В его руках была склизкая, замшелая глиняная бутылка очень странной формы. Горлышко было наглухо замазано каким‑то смолистым веществом, на котором было выдавлено что‑то, отдаленно напоминавшее печать».

Что думает Волька? Разумеется, что в бутылке – клад. Старинные золотые монеты. Со всех ног он мчится домой. И, запершись в комнате на ключ, «вытащил из кармана перочинный нож и, дрожа от волнения, соскреб печать с горлышка бутылки.

В то же мгновение вся комната наполнилась едким черным дымом, и что‑то вроде бесшумного взрыва большой силы подбросило Вольку к потолку, где он и повис, зацепившись штанами за ламповый крюк».

Так он и висел, раскачиваясь на крюке и пытаясь понять, что же с ним произошло.

А когда дым в комнате понемножку рассеялся, он «вдруг увидел, что в комнате, кроме него, находится еще одно живое существо. Это был тощий старик с бородой по пояс, в роскошной шелковой чалме, в таком же кафтане и шароварах и необыкновенно вычурных сафьяновых туфлях.

– Апчхи! – оглушительно чихнул неизвестный старик и пал ниц. – Приветствую тебя, о прекрасный и мудрый отрок!»

Очень надеюсь, что все читающие эти строки знают, что значит «пал ниц», а также «отрок» (тем более что мы с вами когда‑то рассуждали об отрочестве), а кто не знает – поспешит заглянуть в словарь.

Не буду рассказывать никаких подробностей, а то неинтересно будет читать. Скажу только – это и был старик Хоттабыч. С той минуты и начались в жизни Вольки удивительные приключения.

А когда Хоттабычу показалось, что один из друзей Вольки может причинить ему неприятность, он взял да и продал его в рабство – в весьма далекие страны… « – То есть, как это – в рабство? – спросил потрясенный Волька.

Старик понял, что опять получилось не так, как надо, и его лицо сразу приняло кислое выражение.

– Очень просто, обыкновенно, как всегда продают в рабство! – нервно огрызнулся он. – Взял и продал в рабство. Чтобы не трепался».

Ну и, конечно, приходится за несчастным рабом лететь. Разумеется, на ковре‑самолете. «Не на птицах же нам лететь», – ехидничает старик в ответ на Волькин вопрос – на чем? Он произнес соответствующее заклинание, «ковер выпрямился, стал плоским и твердым, как лестничная площадка, и стремительно рванулся вверх, увлекая на себе улыбавшегося Хоттабыча и Вольку, у которого голова кружилась не то от восторга, не то от чувства высоты». Летят себе летят; несмотря на сильный холод, Волька засыпает, а потом его будит «тихий мелодичный звон, походивший на звон ламповых хрустальных подвесков. Это звенели сосульки на бороде Хоттабыча и обледеневшие кисти ковра».

А уж как юный невольник попал домой – вы прочтете сами.

2

Но любимое многими место в этой книге – это как ее герой попал на футбол и что из этого вышло. « – Не сочтешь ли ты, о Волька, возможным объяснить твоему недостойному слуге, что будут делать с мячом эти двадцать два столь симпатичных мне молодых человека? – почтительно осведомился Хоттабыч, но Волька в ответ только нетерпеливо отмахнулся: сейчас все сам поймешь».

И понятливый Хоттабыч по‑своему разобрался в сути игры. А спутники‑то его расслабились – и не отреагировали на следующий вопрос:

« – Неужели этим двадцати двум приятным молодым людям придется бегать по этому обширному полю, терять силы, падать и толкать друг друга только для того, чтобы иметь возможность несколько мгновений погонять этот невзрачный кожаный мячик? – недовольно спросил Хоттабыч через несколько минут».

И тут‑то, пока Волька с приятелями напряженно следили за игрой, «откуда‑то сверху, с неба, звеня, упали и покатились по полю двадцать два ярко раскрашенных во все цвета радуги мяча, изготовленные из превосходного сафьяна.

– Это безобразие! Неслыханное хулиганство! Вывести со стадиона того, кто позволяет такие возмутительные шутки! – возбужденно кричали на трибунах».

Но только четыре человека из восьмидесяти с лишним тысяч зрителей знали, кто это сделал.

3

Читать «Старика Хоттабыча» надо именно в первой редакции 1940 года, а не в безнадежно испорченных огромными вставками на темы международной политики Советского Союза (делать эти вставки автора, писателя Лазаря Лагина, буквально заставляли – то есть угрожали иначе не переиздавать любимую подростками книжку) изданиях 1957, 1973 и других годов. Только после конца советской власти – и после смерти писателя – его дочери удалось переиздать книгу в том самом виде, в котором вышла она когда‑то из‑под пера автора. Надо искать поэтому такие издания конца 90‑х – начала 2000‑х годов, где будет указано, что печатается по изданию 1940 года, а не по какому‑либо более позднему.

В общем, добывайте книжку и читайте про старика Хоттабыча. Там, конечно, много примет давнего советского времени. Волька говорит, например, о «политической безграмотности» старика, который не понимает, что принцы да короли с точки зрения советского человека – вовсе не «знать»; там встречаются советские слова «лишенец», «стахановец» и так далее. Но значение этих давно исчезнувших слов легко узнать, заглянув, скажем, в «Толковый словарь языка Совдепии» или какой‑нибудь другой. А книжка все равно получилась у автора очень увлекательная, и надо успеть прочитать ее вовремя.

О Старике Хоттабыче и Воланде 1

Вернемся еще раз к повести «Старик Хоттабыч» – уже с особой целью.

Когда Волька оказался с Хоттабычем в цирке, тот недолго вытерпел роль зрителя и быстренько оказался на арене.

« – Разве это чудеса? Ха‑ха!

Он отодвинул оторопевшего фокусника в сторону и для начала изверг из своего рта один за другим пятнадцать огромных разноцветных языков пламени, да таких, что по цирку сразу пронесся явственный запах серы». После серии превращений оторопевшего фокусника Хоттабыч возвращает его «в его обычное состояние, но только для того, чтобы тут же разодрать его пополам вдоль туловища».

Не напоминает ли это тем, кто читал «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова, как булгаковский кот на сеансе черной магии в Варьете пухлыми лапами «вцепился в жидкую шевелюру конферансье и, дико взвыв, в два поворота сорвал голову с полной шеи»?

В «Старике Хоттабыче» дальше ситуация развивается так: «Обе половинки немедля разошлись в разные стороны, смешно подскакивая каждая на своей единственной ноге. Когда, проделав полный круг по манежу, они послушно вернулись к Хоттабычу, он срастил их вместе и, схватив возрожденного Мей Лань‑Чжи за локотки, подбросил его высоко, под самый купол цирка, где тот и пропал бесследно». Опять‑таки похоже на действия кота Бегемота, который, «прицелившись поаккуратнее, нахлобучил голову на шею, и она точно села на свое место». А затем булгаковский Фагот хоть и не отправил конферансье под потолок, но, во всяком случае, «выпроводил со сцены со словами: – Катитесь отсюда! Без вас веселей».

А в книжке про Хоттабыча с публикой «творилось нечто невообразимое. Люди хлопали в ладоши, топали ногами, стучали палками, вопили истошными голосами "Браво!", "Бис!", "Замечательно!"»

Ну, тут, конечно, в действие вмешиваются двое молодых людей. «Один из них развязно подбежал к Хоттабычу и с возгласом: "Я, кажется, понимаю, в чем дело!" попытался залезть к нему под пиджак, но тут же бесследно исчез под гром аплодисментов ревевшей от восторга публики. Такая же бесславная участь постигла и второго развязного молодого человека».

И в романе Булгакова на уже упомянутом представлении в Варьете некие молодые люди тоже подают голос с галерки: « – Стара штука… этот в партере из той же компании». Ну и, конечно, тоже получают свое: «В таком случае, и вы в одной шайке с ними, потому что колода у вас в кармане!».

2

Хоттабыч вершит свой суд над жителями Москвы, наказывает жадных и злых. «Вы, смеющиеся над чужими несчастиями, подтрунивающие над косноязычными, находящие веселье в насмешках над горбатыми, разве достойны вы носить имя людей?

И он махнул руками.

Через полминуты из дверей парикмахерской выбежали, дробно цокая копытцами, девятнадцать громко блеющих баранов».

Парикмахер, видя, что произошло с его клиентами, хотел прошептать «Ой, мамочки, что же это такое?» – а изо рта у него «вылетели не членораздельные слова, а протяжное и пронзительное "мэ‑э‑э".

Он испуганно посмотрел в зеркало и вместо своей привычной физиономии увидел на редкость глупую баранью морду. Тогда он горько заплакал, встал на все свои новые четыре ноги и, цокая копытцами, выбежал вместе с остальными…»

А потом?

Потом, когда через несколько дней открыли хлев, куда всех их тогда же и поместили, то увидели, что бараны бесследно пропали!

«Вместо баранов в стойлах металось около двух десятков мужчин, прикованных за ноги к стене».

Ну, в конце концов человеческий облик им возвращается – как и в «Мастере и Маргариты» одного из персонажей возвращают в его костюм…

3

Когда Хоттабычу нужно было тайно побрить Вольку (бороду‑то для прохода в кино, куда «до 16‑ти» входа нет, ему Хоттабыч мгновенно вырастил, а как ее убрать – забыл!), он нашел в одном из домов бреющегося человека, собрал все бритвенные принадлежности, ухватил Степана Степановича за шиворот и, не говоря худого слова, «вылетел с ним через окошко в неизвестном направлении. Через несколько минут они через окошко же влетели в знакомую нам комнату…» Ну, там ему пришлось в насильственном порядке бороду у Вольки побрить.

Но, конечно, неожиданный вылет из собственного окошка и полет через весь город в Волькину комнату произвел на этого человека неизгладимое впечатление.

И автор «Старика Хоттабыча» пишет далее, что про Степана Степановича Пивораки «доподлинно известно, что он после описанных выше злоключений совершенно изменился.

Раньше болтливый, он стал скуп на слова и каждое из них тщательно взвешивает, перед тем, как произнести. Недавно еще большой любитель выпить, он решительно прекратил после этого потреблять алкогольные напитки и даже, если верить слухам, переменил фамилию Пивораки на более соответствующую его теперешнему настроению фамилию Ессентуки».

Но и тезка Степана Пивораки, один из персонажей «Мастера и Маргариты» – Степа Лиходеев – изменился не менее после того, как его вынесло из его квартиры (которую надо было освободить для Воланда и его свиты) неведомой силой и перенесло из Москвы в Ялту! «Ходят слухи, что он совершенно перестал пить портвейн и пьет только водку, настоянную на смородинных почках, отчего очень поздоровел. Говорят, что стал молчалив и сторонится женщин».

4

А откуда все‑таки это сходство между персонажами таких разных книг совсем разных писателей – между Воландом «Мастера и Маргариты» и главным героем «Старика Хоттабыча»? Ведь авторы явно ничего не знали о работе друг друга, дописывая в конце 30‑х годов, то есть в одно и то же время, свои произведения.

Воланд в плаще

Можно предположить, что дело, наверно, вот в чем. Фигура, стоявшая в тот год во главе нашей страны, – Сталин – давно уже воспринималась всеми ее жителями как воплощение всемогущества. Он держал в своих руках жизнь и смерть каждого человека. О том огромном зле, которое он приносил людям ежедневно (в середине 30‑х годов в день расстреливали по его приказу тысячи невинных людей), разговоров вслух не было – это было смертельно опасно. А вот о неожиданных телефонных звонках кому‑либо «сверху», прямо из Кремля, от «самого» Сталина, о его неожиданной помощи (убивал миллионы, а нескольким людям взял и помог – чтобы рождались легенды о «добром» Сталине) говорили все. Для этого он и звонил.

В ресторане

И поэтому совсем не удивительно, что изобразить некое всемогущее существо захотелось двум писателям одновременно, независимо друг от друга. Скорее можно удивляться, что таких сочинений не было гораздо больше.

5

Так случилось, что первым иллюстратором романа стала юная талантливая художница Надя Рушева (скоропостижно скончавшаяся в марте 1969 года, в неполных 17 лет).

Роман появился в свет – в искаженном виде, с огромными цензурными купюрами – в журнале «Москва»: первая часть в ноябрьском номере 1966 года, вторая в январском 1967‑го. В руки Нади эти номера журнала, которые москвичи, да и жители разных городов давно рвали друг у друга из рук, попали в мае 1968 года. Два дня она читала Булгакова не отрываясь. И в июне начала серию своих рисунков к роману.

Известно, что во внешности «иностранца», в первой же главе романа появившегося на Патриарших прудах перед Берлиозом и Иваном Бездомным, немало от грима Мефистофеля в опере Гуно «Фауст». Юный Булгаков бегал слушать ее в Киеве бесчисленное количество раз.

А у юной художницы Рушевой был свой взгляд на Воланда. Рассматривая портрет Шаляпина в гриме Мефистофеля – работу знаменитого театрального художника А. Я. Головина, она «задумчиво сказала:

– А булгаковский Воланд… не таков (записи ее отца)».

В декабре 1968 года в фойе московского Центрального дома работников искусств развертывали ее однодневную выставку. И заместитель директора ЦДРИ потребовал изъять два стенда с «Мастером и Маргаритой»:

– Этот необычный, сомнительный булгаковский роман написан не для школьников!

За Надины рисунки к роману вступились известные люди, кинодраматурги, художники, говоря следующее (их слова, как и слова администратора, также записал отец Нади): «…Роман М. Булгакова – не сомнительный, а очень сложный и, во всяком случае, не запрещенный. Рушева – первой из художников его блестяще истолковала».

Сегодня уже никто не повторит слова советского администратора – «этот роман не для школьников!». И недаром художественное истолкование его школьницей оказалось первым.

Понтий Пилат с псом.

Б.Житков

Я считаю, что у русского писателя Бориса Житкова (который писал не только про животных, но и про людей) есть по крайней мере одна новелла, не менее сильная, чем новеллы Мериме. И к тому же она – тоже про итальянцев, как «Маттео Фальконе».

Есть у него такие «Морские истории», и среди них – рассказ «Механик Салерно». Начинается он, как обычно у Житкова, очень простыми фразами. И сразу – по сути дела:

«Итальянский пароход шел в Америку. Семь дней он плыл среди океана, семь дней оставалось ходу. Он был в самой середине океана. В этом месте тихо и жарко.

И вот что случилось в полночь на восьмые сутки».

Прямо сразу доставайте сборник рассказов Б. Житкова и читайте о том, что случилось. И другие «Морские истории» – тоже очень интересные. Острые приключения, с риском для жизни. Вообще‑то писать он начал в 40 лет – и сразу отлично. Такие истории Житков хорошо знал, а в некоторых сам участвовал. Он вырос в порту, дяди у него были адмиралами, а сам он, закончив кораблестроительное отделение (это у него было второе высшее образование), получил чин мичмана. Море он знал с детства, и учил гребле Корнея Чуковского – когда оба были одесскими гимназистами.

Чуковский писал не только замечательные стихи для детей («Муха‑Цокотуха», «Тараканище», «Мойдодыр», «Айболит» – все их знают с трех‑четырех лет, я очень удивлюсь, если кто‑то не сможет процитировать наизусть), а и много другого. Есть у него, например, мемуарный очерк «Борис Житков», и читать его не менее интересно, чем приключенческие повести.

Чуковский вспоминает: «Требовательность его не имела границ. Когда у меня срывалось весло, он смотрел на меня с такой безмерной гадливостью, что я чувствовал себя негодяем. Он требовал бесперебойной, квалифицированной, отчетливой гребли, я же первое время так сумбурно и немощно орудовал тяжелыми веслами, что он то и дело с возмущением кричал:

– Перед берегом стыдно!

И хотя на берегу в такой холод не было ни одного человека, мне казалось, что все побережье, от гавани до Малого Фонтана, усеяно сотнями зрителей, которые затем и пришли, чтобы поиздеваться над моей неумелостью».

Мальчишками им «случалось бывать в море по семи, по восьми часов, порою и больше…» – мать Чуковского, раньше никогда не решавшаяся отпускать его к морю, теперь не возражала – «так магически действовало на нее имя Житков». Однажды они попали в шторм:

«Мы гребли из последних сил; все свое спасение мы видели в том, чтобы добраться до гавани прежде, чем нас ударит о камни.

Это оказалось невозможным, и вот нас подняло так высоко, что мы на мгновение увидели море по ту сторону мола, потом бросило вниз, как с пятиэтажного дома, потом обдало огромным водопадом, потом с бешеной силой стало бить нашу лодку о мол то кормою, то носом, то бортом.

Я пробовал было отпихнуться от волнореза веслом, но оно тотчас сломалось. Я одеревенел от отчаяния и вдруг заметил или, вернее, почувствовал, что Житкова уже нет у меня за спиной. Была такая секунда, когда я был уверен, что он утонул.

Но тут я услыхал его голос. Оказалось, что в тот миг, когда нас подняло вверх, Житков с изумительным присутствием духа прыгнул с лодки на мол, на его покатую, мокрую, скользкую стену, и вскарабкался на самый гребень. Оттуда он закричал мне:

– Конец!

"Конец" – по‑морскому канат. Житков требовал, чтоб я кинул ему веревку, что лежала свернутой в кольцо в носу, но так как в морском лексиконе я был еще очень нетверд, я понял слово "конец" в его общем значении и завопил от предсмертной тоски».

Дальше при помощи сторожа маяка Житков все же втащил его на мол, и все кончилось благополучно. Найдите в библиотеке очерк Чуковского «Борис Житков», только начните читать – наверняка прочитаете целиком.

3

И в детстве, и в молодости Борис Житков был человеком храбрым – и еще специально себя проверял на храбрость и даже тренировал!

В Одессе он во время событий 1905 года по несколько дней не ночует дома – в дружинах самообороны воюет с погромщиками. Что это были за дружины и кто такие погромщики?

Поясним: в Российской империи евреям разрешено было жить главным образом на Украине и в Белоруссии (эти территории входили в состав Российской империи, как и впоследствии в состав Советского Союза). В Москве, Петербурге и других крупных городах разрешалось жить из евреев только купцам 1‑й гильдии и тем, кто получил диплом об окончании университета. А окончить его еврею было совсем непросто, поскольку существовала так называемая процентная норма – и в гимназию, и в университет принимали не более 3 – 4% евреев от общего числа поступающих. Изменить это положение еврей мог, приняв крещение, – тогда он получал права, равные с другими подданными императора. Но – нередко терял связи с родными, исповедующими традиционную религию этого народа – иудаизм. Трагическая черта дореволюционной жизни – погромы: агрессивные невежественные люди, привыкшие искать в ком‑то другом причины своих жизненных трудностей и вообще проблем России, шли громить еврейские лавки, разорять дома, бить и убивать людей чужой веры, иных обычаев. Одни русские убивали, а другие, наоборот, прятали еврейские семьи (обычно многодетные) в своих домах и выставляли иконы в окнах, показывая, что здесь, мол, живут православные. И честные русские молодые люди присоединялись к еврейским дружинам самоообороны – чтобы защищать женщин, стариков и детей от гибели. Иногда доходило и до настоящих боев.

Житков описал один из эпизодов такого боя в автобиографическом очерке «Храбрость», где главная тема – юношеская проверка своей храбрости, боязнь трусости. Он с детства «не столько боялся самой опасности, сколько самого страха, из‑за которого столько подлости на свете делается». Размышлял над примерами храбрости: «Вот черкес – этот прямо на целое войско один с кинжалом. Ни перед чем не отступит. А товарищ мне говорит:

– А спрыгнет твой черкес с пятого этажа?

– Дурак он прыгать, – говорю.

– А чего ж он не дурак на полк один идти?

Я задумался. Верно: если бы он зря не боялся, то сказать ему: а ну‑ка, не боишься в голову из пистолета стрелять? Он бац! И готово. Этак давно бы ни одного черкеса живого не было». И приходит к такому выводу: «Зря на смерть не идут».

И дальше описывает, как «вот про это зря» видел наглядную картину во время еврейского погрома. «Читали, может быть, про эти времена? Но читать одно. А вот выйдешь на улицу часов в семь хотя бы вечера и видишь: идет по тротуару строем душ двадцать парней в желтых рубахах. Дружина "союза русского народа". Приходит ко мне товарищ. Приглашает дать бой дружине. Днем, на улице. Я ни о чем другом тогда не подумал, только: неужто струшу? И сказал: "Идет". Он мне дал револьвер. А за револьвер тогда, если найдут, – ой‑ой! Если не расстрел, то каторга… наверняка. Уговорились где, когда. "И Левка будет". А Левку я знал. И удивился: Левка был известен как трус… Он боялся по доске канаву перейти. Воин! Мы растянулись вдоль улицы под домами. Вот и желтые рубахи. Улица сразу опустела: еврейский квартал. У меня сердце работало во всю мочь: что‑то будет? Все равно найдут. Стрельба на улицах… Военный суд. Виселица.

Вдруг один из дружинников поднял камень – трах в окно. В тот же момент выстрелил наш вожак. Это значило – открывай огонь».

Началась стрельба. То есть – дружина самообороны против дружины погромщиков. Те «все встали на колено и стали палить из револьверов. И вдруг Левка выбегает на середину улицы и с роста бьет из своего маузера. Выстрелит, подбежит и снова. Он подбегал все ближе с каждым выстрелом, и вдруг все наши выскочили на мостовую». Погромщики бросились за угол, «Левка побежал вслед, но его догнал наш вожак и так дернул за плечо, что Левка слетел с ног. Через пять минутуже взвод казаков дробно скакал по мостовой. Дали с коней залп. Левку держали, чтобы он не бросился на казаков. А я только со всей силой удерживал ноги на панели, чтоб не понесли назад. А грудь – как железная решетка, через которую дует ледяной ветер».

Какое убедительное описание! Кто рядом хотя бы стоял с мигом смертельного страха – увидит, что с натуры написано. «Мы, отстреливаясь, благополучно отступили. А Левку едва вытолкали с улицы, он плакал и рвался».

И дальше Житков объясняет разницу между своим состоянием – он выстоял до конца, но испытывал сильное искушение убежать, – и Левкиным, который бросался на погромщиков, и его еле увели: «Я испытывал храбрость, а у Левки сестру бросили в пожар. Лез не зря. У него в ушах стоял крик сестры и не замолк вопль народа своего. Это стояло сзади, и на это опирался его дух».

Помню, как действовало это – в 13 – 14 лет, когда я впервые читала рассказ! Хотелось тоже с оружием в руках защищать людей, которых убивают только за то, что они другой национальности и веры. Отвратительна была эта жестокая несправедливость.

Так что в книгах Бориса Житкова вы найдете и увлекательный сюжет, и примеры человеческого благородства и мужества.

2

А в России про животных (и не только про них, но об этом – в следующий раз) замечательно писал Борис Житков. И про обезьяну (не одну), и про кошку, и про кенгуру, и про волка (так и называется – «Про волка»), и про слона – так и называется «Про слона».

Дело, конечно, происходит в Индии – там слоны издавна были первыми помощниками человека. И почти такими же ему близкими, как лошадь или собака. Ну, наверно, немного другого требует обхождения – слон все‑таки.

Вот пришвартовался пароход – матросы вышли в Индии на берег. Идут по улице – все им в новинку, все интересно. «…Смотрим – навстречу слон. С ним четверо ребят – бегут рядом по дороге. Я прямо глазам не поверил… Слон нас увидел и остановился. Нам жутковато стало: больших при нем никого нет, ребята одни. А кто его знает, что у него на уме? Мотанет раз хоботом – и готово».

Да – это вам не в зоопарке. В зоопарке‑то слонов многие из вас видели. А тут – по улице идет себе.

«А слон, наверно, про нас так думал: идут какие‑то необыкновенные, неизвестные, – кто их знает? И стал. Сейчас хобот загнул крючком, мальчишка старший стал на крюк этот, как на подножку, рукой за хобот придерживается, и слон его осторожно отправил себе на голову. Тот там уселся между ушами, как на столе. Потом слон тем же порядком отправил еще двоих сразу, а третий был маленький, лет четырех, должно быть, – на нем только рубашонка была коротенькая, вроде лифчика. Слон ему подставляет хобот – иди, мол, садись. А он выкрутасы разные делает, хохочет, убегает. Старший кричит ему сверху, а он скачет и дразнит – не возьмешь, мол. Слон не стал ждать, опустил хобот и пошел – сделал вид, что он на его фокусы и смотреть не хочет. Идет, хоботом мерно покачивает, а мальчишка вьется около ног, кривляется. И как раз, когда он ничего не ждал, слон вдруг хоботом цап! Да так ловко! Поймал его за рубашонку сзади и подымает наверх осторожно. Тот руками, ногами, как жучок. Нет уж! Никаких тебе. Поднял слон, осторожно опустил себе на голову, а там ребята его приняли. Он там, на слоне, все еще воевать пробовал».

И вот слон с мальчишками на спине отправился к лесу.

«Остановился около дерева, взял хоботом ветку и пригнул ребятам». Они стали с нее что‑то обирать. «А маленький подскакивает, старается тоже себе ухватить, возится, будто он не на слоне, а на земле стоит». А потом и вообще залез на ветку – и работает. А когда кончили работу и слон отпустил ветку – «а маленький‑то, смотрим, так и полетел с веткой. Ну, думаем, пропал – полетел теперь, как пуля, в лес. Бросились мы туда. Да нет, куда там! Не пролезть через кусты: колючие, и густые, и путаные. Смотрим: слон в листьях хоботом шарит. Нащупал этого маленького – он там, видно, обезьянкой уцепился, – достал его и посадил на место».

И отправился к дому – а матросы следом: не могут оторваться, интересно ведь за ним наблюдать! А там дома хозяйка на него за что‑то накричала – и отправила к колодцу. «Смотрим, слон взялся хоботом за ручку и стал вертеть; вертит как будто пустую, вытащил – целая бадья там на веревке, ведер десять. Слон уперся корнем хобота в ручку, чтоб не вертелась, изогнул хобот, подцепил бадью и, как кружку с водой, поставил на борт колодца. Хозяйка опять его начала ругать. Слон пустил бадью в колодец, тряхнул ушами и пошел прочь – не стал воду больше доставать, пошел под навес».

Тут как раз и хозяин появился.

Матросы стали у него спрашивать (по‑английски, конечно, – он немного знал язык):

« – Чего это слон не выходит?

– А это он, – говорит, – обиделся, и, значит, не зря. Теперь нипочем работать не станет, пока не отойдет».

А тут слон вышел из‑под навеса, пошел к калитке – «и прочь со двора. Думаем, теперь совсем уйдет». А хозяин только смеется.

«Слон пошел к дереву, оперся боком и ну тереться. Дерево здоровое – прямо все ходуном ходит. Это он чешется так вот, как свинья об забор».

Русские моряки восхищаются: об столбики в сарае не чешется, чтобы не развалить, а ходит чесаться к дереву!

Говорят хозяину:

«Какой он у тебя умный!

А он хохочет.

– Ну, – говорит, – если бы я полтораста лет прожил, не тому еще выучился бы».

Слон‑то, оказывается, еще его деда нянчил.

Еще рассказано, как слоны на речке мыли своего слоненка. Очень забавно!

4

Но особенно я любила в детстве (тоже перечитывала не раз!) рассказ Житкова «Мангуста». Там описано, как храбрая мангуста борется с большой змеей. А именно этим они и знамениты, что – не боятся змей, а отважно на них нападают.

С человеком же, оказывается, ведут себя довольно мило. Вот один купил на Цейлоне двух мангуст в клетке и «решил сам узнать, кусаются мангусты или нет. Я просунул палец через прутья клетки. И просунуть‑то не успел, как уж слышу – готово: мой палец схватили. Схватили маленькие лапки, цепкие, с коготками. Быстро‑быстро кусает меня мангуста за палец. Но совсем не больно – это она нарочно, так – играет. А другая забилась в угол клетки и глядит искоса черным блестящим глазом.

Мне скорей захотелось взять на руки, погладить эту, что кусает для шутки. И только я приоткрыл клетку, как эта самая мангуста – юрк! – и уже побежала по каюте. Она суетилась, бегала по полу, все нюхала и крякала: кррык! кррык! – как будто ворона. Я хотел ее поймать, нагнулся, протянул руку, и вмиг мангуста мелькнула мимо моей руки и уже в рукаве. Я поднял руку – и готово: мангуста уже за пазухой.

Она выглянула из‑за пазухи, крякнула весело и снова спряталась. И вот слышу – она уже под мышкой, пробирается в другой рукав и выскочила из другого рукава на волю. Я хотел ее погладить и только поднес руку, как вдруг мангуста подскочила вверх сразу на всех четырех лапах, как будто под каждой лапой пружинка. Я даже руку отдернул, как от выстрела».

Так что это за зверек? Как он выглядит‑то? Вот возьмите книжку Б. Житкова – и все там узнаете.

О благородстве. Зощенко

1

Один из самых замечательных русских писателей XX века – Михаил Михайлович Зощенко.

Отец его был художник; из дворян. Жили они в Петербурге. Когда началась первая мировая война, Зощенко – еще не писатель, а студент юридического факультета Петербургского университета – в 1915 году отправился добровольцем на фронт.

Он так отважно воевал, что получил несколько орденов. На одном из них – ордене св. Анны 4‑й степени – была надпись «За храбрость».

Друзья молодости считали Зощенко человеком биологической храбрости. В. А. Каверин, будущий автор «Двух капитанов» (об этом замечательном романе для подростков у нас когда‑нибудь еще пойдет речь), рассказывал мне, как однажды шли они, несколько молодых людей, по ночному Петрограду (так переименовали в начале войны с Германией Петербург – чтобы заменить данное Петром Великим немецкое слово «бург» славянским «град»). И навстречу им кинулся человек с ножом. Все оцепенели. Один Зощенко шагнул навстречу и мгновенно обезоружил его.

2

Прославился Зощенко почти с самых первых своих литературных шагов. Маленькие сборники его рассказов выходили огромными тиражами. Люди раскупали их, чтобы читать в поезде, на отдыхе.

Его имя было известно решительно всем в стране. Так и говорили про какой‑нибудь комический случай: «Ну, это просто Зощенко!»

А ведь тогда не было ни телевидения, ни разнообразного пиара. Зощенко достиг этой славы исключительно своим литературным талантом. И ловкие молодые люди, ухаживая за барышнями, выдавали себя за Зощенко – это имя магическим образом вело их к успеху. А потом Зощенко получал письма от этих барышень с упреками в вероломстве – «Как же так – у нас с вами на теплоходе было все так чудесно, вы обещали звонить…» А он и не был ни на каком теплоходе.

3

Его рассказы были настолько смешные, что сам автор, как признавался он много позже, безудержно смеялся над ними во время работы.

«Уже первые строчки смешат меня. Я смеюсь. Смеюсь все громче и громче. Наконец хохочу так, что карандаш и блокнот падают из моих рук… В стену стучит сосед. Он бухгалтер. Ему завтра рано вставать. Я мешаю ему спать. Должно быть, я его разбудил. Досадно.

Я кричу:

– Извините, Петр Алексеевич…

Снова берусь за блокнот. Снова смеюсь, уже уткнувшись в подушку. …Переписывая, я продолжаю тихонько смеяться. А завтра, когда буду читать этот рассказ в редакции, я уже смеяться не буду. Буду хмуро и даже угрюмо читать».

И как, действительно, можно не смеяться над Петюшкой Ящиковым, который попал в не очень‑то приятную историю по причине… Впрочем, сейчас сами поймете, по какой причине.

Грубоватый, далеко не литературный язык рассказов близок к уровню образования и культуры этого самого Петюшки и его компании. Так, конечно, еще смешней. Отношение автора к этому языку вполне понятно.

Вот герой рассказа «Операция» размышляет – то ли сразу после работы ехать на «глазную» операцию (удалять ячмень), то ли заехать домой?

«"Дело это хотя глазное и наружное, и операция, так сказать, не внутренняя, но пес их знает – как бы не приказали костюм раздеть. Медицина – дело темное. Не заскочить ли в самом деле домой – переснять нижнюю рубаху?"

Побежал Петюшка домой.

Главное – что докторша молодая. Охота было Петюшке пыль в глаза ей пустить – дескать, хотя снаружи и не особо роскошный костюм, но зато, будьте любезны, рубашечка – чистый мадеполам.

Одним словом, не хотел Петя врасплох попасть».

Приходит он в больницу. И вот доктор ему говорит: «Снимите сапоги и ложитесь на этот операционный стол.

Петюшка даже слегка растерялся.

"То есть, – думает, – прямо не предполагал, что сапоги снимать. Это же форменное происшествие. Ой‑ей, – думает, – носочки‑то у меня неинтересные. Если не сказать хуже"».

Начал Петюшка все‑таки свою китель сдирать, чтоб, так сказать, уравновесить другие нижние недостатки.

Докторша говорит:

– Китель оставьте трогать. Не в гостинице. Снимите только сапоги».

Далее Петюшка так объясняет ей ситуацию:

«Прямо, – говорит, – товарищ докторша, не знал, что с ногами ложиться. Болезнь глазная, верхняя – не предполагал. Прямо, – говорит, – товарищ докторша, рубашку переменил, а другое, извиняюсь, не трогал. Вы, – говорит, – на них не обращайте внимания во время операции.

Докторша, утомленная высшим образованием, говорит:

– Ну, валяй скорей. Время дорого.

Так и резала ему глаз. Режет и хохочет. На ногу посмотрит и от смеха задыхается. Аж рука дрожит».

Давненько, видно, Петя не менял свои носочки.

В общем, находите сборник рассказов Зощенко и читайте дома прямо вслух. Не только вам, а всем в вашей семье будет интересно послушать.

4

У Зощенко немало рассказов для детей. Одни – для самых маленьких. Например – «Глупая история». Ее можно читать хоть в три, четыре, в пять лет. А там уж у кого какой вкус. Даже и в десять лет забавно, по‑моему, почитать.

«Петя был не такой уж маленький мальчик. Ему было четыре года.

Но мама считала его совсем крошечным ребенком. Она кормила его с ложечки, гулять водила за ручку и по утрам сама одевала его». Вот однажды Петя проснулся, мама «одела его и поставила на ножки около кровати. Но Петя вдруг упал». И так он падал три раза подряд, и тогда мама испугалась и позвонила папе на службу, чтоб скорей приезжал – их сын «на ножках стоять не может. Вот папа приезжает и говорит:

– Это глупости. Наш мальчик хорошо ходит и бегает, и не может быть, чтоб он у нас падал.

И он моментально ставит мальчика на ковер.

Мальчик хочет пойти к своим игрушкам, но снова, в четвертый раз, падает.

Папа говорит:

– Надо скорей позвать доктора. Наверно, наш мальчик захворал. Наверно, он вчера конфетами объелся».

Но доктор не мог понять, в чем дело, и решили звонить профессору.

«…А в этот момент к Пете в гости приходит маленький мальчик Коля.

Коля посмотрел на Петю, засмеялся и говорит:

– А я знаю, почему у вас Петя падает.

Доктор говорит:

– Глядите, какой нашелся ученый карапуз – он лучше меня знает, почему дети падают.

Коля говорит:

– Поглядите, как у вас Петя одет».

А дальше – самое интересное. Просите родителей взять детские рассказы Зощенко – и читайте, пока не выросли.

5

Когда же подрастете лет до семи‑восьми или до десяти‑двенадцати, тоже еще не поздно, – берите сборник его рассказов, который называется «Леля и Минька». Они автобиографичны – то есть писатель рассказывает запомнившиеся ему истории из собственного детства.

Когда он был маленький и чем‑нибудь заболевал, родители буквально засыпали его подарками. «А я почему‑то очень часто хворал. Главным образом свинкой или ангиной.

А моя сестренка Леля почти никогда не хворала».

И вот однажды она заявила, что нечаянно проглотила биллиардный шарик. «Я держала его во рту, и он у меня через горло провалился вовнутрь».

«Леля легла на диван и стала охать». Пришли родители, мать испугалась, стала плакать, спрашивать, что она чувствует. «И Леля сказала:

– Я чувствую, как шарик катается там у меня внутри. И мне от этого щекотно и хочется какао и апельсинов».

И тут у нее из кармана передника выпадает шарик. Тогда отец, уже собравшийся бежать за врачом, догадывается пересчитать шарики. Все на месте…

«Мама сказала:

– Это ненормальная или даже сумасшедшая девочка. Иначе я не могу ничем объяснить ее нелепый поступок!

Папа нас никогда не бил, но тут он дернул Лелю за косичку и сказал:

– Объясни, что это значит!

Леля захныкала и не нашлась, что ответить».

И вот, делится с нами автор этого детского рассказа, «представьте себе дети, прошло тридцать лет!» И он припомнил это событие, стал об этом думать.

«И мне показалось, что Леля обманула родителей совсем не для того, чтобы получать подарки, которые она и без того имела. Она обманула их, видимо, для чего‑то другого».

И вот он едет в Симферополь к своей сестре, напоминает историю с шариком и спрашивает, зачем она это сделала.

И Леля, у которой было уже трое детей, «покраснела и сказала:

– Когда ты был маленький, ты был такой славненький, как кукла. И тебя все любили. А я уже тогда выросла и была нескладная девочка. И вот почему я тогда соврала, что проглотила бильярдный шарик, – я хотела, чтоб и меня так же, как тебя, все любили и жалели, хотя бы как больную.

И я ей сказал:

– Леля, я для этого приехал в Симферополь.

И я поцеловал ее и крепко обнял. И дал ей тысячу рублей.

И она заплакала от счастья, потому что она поняла мои чувства и оценила мою любовь».

Потом он дал еще деньги «на кино и конфеты» ее детям – своим племянникам. «…И сказал им:

– Глупые маленькие сычи! Я дал вам это для того, чтобы вы лучше запомнили переживаемый момент, и для того, чтобы вы знали, как вам надо в дальнейшем поступать.

На другой день я уехал из Симферополя и дорогой думал о том, что надо любить и жалеть других, хотя бы тех, которые хорошие. И надо дарить им иногда какие‑нибудь подарки. И тогда у тех, кто дарит, и у тех, кто получает, становится прекрасно на душе».

6

Его жизнь разделилась как бы на две части. Слава и уважение сменились огромной несправедливостью, которые допустил по отношению к нему единолично и жестоко управлявший страной Сталин. Его не только совершенно перестали печатать (а в советское время для этого достаточно было отдать приказ с самого верху – и любое издательство шарахалось от такого писателя как от зачумленного), но даже отняли «хлебные карточки» – в прямом смысле слова оставили без хлеба. И многие добрые знакомые перестали узнавать его на улице – чтоб не навлечь на себя неприятности. А другие – как, например, автор «Двух капитанов» Каверин – регулярно посылали ему деньги.

Потом умер Сталин, ситуация стала полегче. Но горькое чувство в душе Михаила Михайловича осталось: он увидел многих людей с неприглядной стороны.

Свидетель разговора Самуила Яковлевича Маршака с Зощенко рассказал мне, как Маршак стал было его мягко укорять – что же Вы, Михаил Михайлович, не пришли вчера туда‑то? Там были хорошие люди… И тогда оба они услышали тихий голос Михаила Михайловича: «Хорошие люди, Самуил Яковлевич, хороши в хороших ситуациях, в плохих – плохи, а в ужасных – ужасны».

А ведь он‑то всю жизнь старался научить людей вести себя благородно – всегда. В любой ситуации.

Серая сова и бобрята (М Пришвин) 1

В Канаде когда‑то жили только индейцы – разные их племена (ирокезы и другие). Потом европейцы открыли американский континент и стали его заселять. В Канаде селились французы и англичане. На континент пришла другая цивилизация, началась новая эпоха. Индейцы сопротивлялись. Им многие сочувствовали. В XIX веке появились увлекательные приключенческие романы Фенимора Купера и Густава Эмара о смелых и благородных воинах‑индейцах.

Писатель Михаил Михайлович Пришвин вспоминал, как в 1880 – 1890‑е годы его сверстники, русские мальчики‑гимназисты, и он сам, начитавшись этих романов, бредили Америкой и индейцами.

Молчаливые, с неподвижными, не выдающими эмоций лицами, не знающие страха люди, читающие книгу дикой природы «с листа», умеющие идти по следу врага там, где никакой европеец не увидит следов, – они возбуждали у русских подростков тягу к приключениям, наполненным риском.

«На почве этого чувства, – считал Пришвин, – у нас много выросло замечательных ученых, из которых достаточно назвать одного Пржевальского». Этот знаменитый русский путешественник открыл в далеких азиатских степях дикую лошадь, которая так и была названа в его честь «лошадь Пржевальского».

Родившийся в Англии в 1888 году мальчик Арчибальд Билэйни тоже был с детства увлечен историями про американских индейцев – и в восемнадцать лет отправился в Канаду. Вскоре он объявил себя индейцем (была ли его мать этой крови – кажется, так и осталось неясным), стал лесником и охотником и принял индейское имя Серая Сова (Вэша Куоннезин).

К началу XX века, конечно, давно окончилась эпоха кровопролитных войн, пришельцы и аборигены нашли формы сосуществования. Но вырубались леса – ради железных дорог, гибла от топоров и ружей дикая природа – естественная среда обитания индейцев. Серая Сова – уже после участия в Первой мировой войне (как европеец, он был призван на фронт) – решает посвятить себя ее защите.

Он пишет на эту тему статьи и книги. Несколько раз посещает Англию (а Канада, в отличие от независимой Америки, остается под протекторатом британской короны) и выступает перед бывшими соотечественниками в индейском национальном костюме. Так в 1937 году он выступает перед юными британскими принцессами, одна из которых – нынешняя королева Елизавета.

Через год, в возрасте пятидесяти лет, он умирает от воспаления легких в своей хижине на берегу одного из многочисленных канадских озер.

2

В тот же год писатель Пришвин прочитал одну из его книг – и был поражен сходством их взглядов на жизнь. Сходны были и темы – в Канаде пишется книга о жизни бобров, когда он, Пришвин, пишет книгу о жизни пятнистого оленя («Жень‑шень»), и критики находят между ними родственную связь.

«Когда‑то, еще мальчиком, я не в шутку пытался убежать в Америку. Не удалось мне тогда побывать у индейцев. И вот теперь – счастье какое! – книга приводит прямо как бы в мою комнату тех самых индейцев, к которым в детстве своем пытался убежать».

Пришвин решил, что лучше будет не переводить книгу, написанную от первого лица, буквально, а пересказать ее. (Потому на титульном листе книги вы прочтете не слова – «Перевод М. Пришвина», а – «Пересказ с английского Михаила Пришвина».) Он хотел на основе этой книги рассказать и о ее удивительном авторе – как бы со стороны.

«Такого рода люди, как Серая Сова, редко встречаются в романах. Ни малейшего интереса он не имел к достижению офицерского звания во время войны. Ни малейшей охоты не имел к чинам. Рядовым он вступил в армию и рядовым ушел из нее вследствие ранения, чтобы опять, таким же как был, вернуться в родные леса».

Под стать Серой Сове была и его жена; ее звали Гертруда, а он называл ее по‑индейски – Анахарео.

«…Анахарео (что значит «пони») не была очень образованна, но она обладала в высокой степени благородным сердцем. Происходила она от ирокезских вождей. Отец ее был один из тех, которые создавали историю Оттавы» – Оттава, как вы, конечно, знаете, столица Канады. «Анахарео принадлежала к гордой расе и умела отлично держаться в обществе, была искусной танцовщицей, носила хорошие платья. Ухаживая за такой девушкой, Серая Сова тоже подтягивался. У него были длинные, заплетенные в косы волосы, на штанах из оленьей кожи была длинная бахрома, и шарф свешивался сзади в виде хвостика. На груди как украшение было заколото в порядке рядами направо и налево множество английских булавок. И почему бы, казалось, Серой Сове не украшать себя булавками, которые в то же самое время могли быть очень полезными: днем как украшение, ночью же при их помощи можно развешивать и просушивать свою одежду».

Он был охотником – как все или почти все индейцы, и первоклассным. Именно охотой он добывал себе пропитание. И вот в один прекрасный день пересмотрел свой взгляд на жизнь.

Он проплыл около двух тысяч километров на каноэ по стране, считавшейся бобровой, – и нашел только кое‑где уцелевшие колонии и в разных местах – бобров‑одиночек. Советовался с разными племенами индейцев, и все в один голос говорили – «бобр или вовсе пропал, или находится на границе исчезновения». А индеец не представлял себе лес без бобра!

Виноваты в оскудении лесов были те, кого мы называем браконьерами. Они существуют во все времена, во всех нациях, их немало сегодня в России. Те, кому совсем‑совсем (нормальному человеку даже трудно себе представить, до какой степени), абсолютно безразлична природа. Те, кто думают: «Да после меня хоть трава не расти!» Таких интересуют только деньги, которые они выручат за охоту не по правилам – в сущности, за массовое убийство живых существ.

Серая Сова с болью рассказывал о том, как охотились на бобров те, кого он называл пришельцами – европейцы, населявшие Канаду. (Не надо только думать, что все европейцы таковы! В XX веке, особенно во второй его половине, Европа очень много сделала для введения законов о защите животных.)

«Индейцы как воспитанные, профессиональные звероловы ставили обыкновенно капканы подо льдом, и там, в воде, животное, захваченное капканом, или тонуло, или вырывалось и спасалось. Но у пришельцев были совсем другие приемы…»

Что может быть ужаснее, пишет этот человек, всю жизнь занимавшийся охотой ради пропитания, такого типа капкана, «который выхватывает бобра из воды за лапу и подвешивает его живым в воздухе?!» Так Серая Сова «нашел однажды мать, схваченную за лапу, а бобрята сосали у нее молоко. Она стонала от боли, и, чтобы освободить ее, пришлось отрезать ей лапу. Несмотря на боль, она поняла, что добрый человек ее освободил, и, доверяя ему, уходила медленно, поджидая своего маленького».

Серая Сова еще продолжал вынужденно ставить капканы на бобров, но что‑то происходило в его душе. И вот однажды он не смог найти «бобровую мать» – она «оборвала цепь и ушла под воду вместе с капканом». Они уже уплывали от этого места, как услышали тихий крик маленьких бобрят. « – Спасем их!» – воскликнула его жена. Это оказалось не так‑то легко – бобрята отлично плавали. Наконец «странного вида маленькие зверьки были пойманы и спущены в лодку. Они были каждый около полуфунта весом, с длинными задними ногами и чешуйчатыми хвостами. По дну лодки оба зверька стали ходить со свойственным бобрам видом спокойствия, настойчивости и целеустремленности. Супруги‑охотники смотрели на эту парочку несколько смущенно, с трудом представляя себе, что же дальше‑то делать с ними. Однако милосердные люди и вообразить себе не могли невероятных последствий появления этих животных в семье человека».

3

«Бобрята вовсе не были похожи на дикие существа, как мы их себе представляем: не прятались они по углам в ужасе, не глядели тоскующими глазами и ни в чем не заискивали. Совсем напротив: они гораздо более походили на два глубоко сознательных существа, видевших в людях своих защитников. …Не так‑то легко было найти способ кормления их. Что делать, если они не хотели пить молоко из тарелки, а бутылки с соской нигде нельзя было скоро достать? К счастью, осенила мысль погружать веточку, взятую с дерева, в банку со сгущенным молоком, а потом давать ее в рот бобренку обсосать и облизать.

После еды эти кроткие существа, полные обезоруживающего дружелюбия, считающие как бы вполне естественным такое отношение к ним людей, просились на руки, чтобы их поласкали. А скоро они взяли себе в привычку засыпать за пазухой, или внутри рукава, или свернувшись калачиком вокруг человеческой шеи. Переложить их из выбранного ими места в другое было невозможно – они немедленно просыпались и решительно, как в свой собственный дом, возвращались назад. Если же с излюбленного места их перекладывали в ящик, то они пронзительно кричали, прямо требуя своего возвращения, и стоило протянуть к ним руку, как они хватались за нее и по руке взбирались и опять калачиком свертывались вокруг шеи.

Голоса людей они скоро научились различать и, если к ним, как к людям, обращались со словами, то оба, один перебивая другого, старались криками своими что‑то сказать. Во всякое время им разрешено было выходить и бродить вокруг палатки, и все было у них хорошо до тех пор, пока они не теряли друг друга из виду. Неистовый крик поднимался, когда им случалось поодиночке заблудиться. Тут они теряли всякую самоуверенность, самообладание и звали на помощь людей. Когда их соединяли, то нужно было видеть, как они кувыркались, катались, вертелись, визжали от радости и потом ложились рядышком, вцепившись друг в друга своими цепкими лапками, чрезвычайно похожими на руки. Часто, когда приемыши спали, им в шутку что‑нибудь говорили, и они слышали и сквозь сон пытались ответить по‑своему. Если же это повторялось слишком часто, бобрята становились беспокойными и выражали свою досаду, как дети. Действительно, их голоса очень напоминали крики грудных детей».

Вскоре люди убедились, что бобрята привязались к ним и не собираются их покидать. Тогда им дали волю бродить где им заблагорассудится.

«Часто бобрята ненадолго спускались вниз, к озеру, своей обдуманной походкой, купались там, плавали в тростниках и возвращались важно, с видом двух старичков, делающих прогулку для моциона. Бобрята были неплохие хозяева. Когда закончился молочный период их кормления, в дополнение к их естественной пище приходилось давать им еще овсянку. Каждый бобренок получал свою отдельную тарелку, и вот нужно было видеть, как они обходились с этими тарелками! Инстинкт бобров – накладывать все полезные материалы друг на друга где‑нибудь в стороне, чтобы они не мешали, – перешел и на тарелки: заботливо вычищенные тарелки отодвигались к стене палатки, и тут их непременно нужно было поставить на ребро у стены. Это было, конечно, нелегко сделать, но они упорно добивались, и большей частью им удавалось прислонить тарелки к стене…»

И вот вместе со своими приемышами двое людей двинулись на каноэ по Канаде – спасать ее природу от злых и равнодушных.

4

Квебек – это часть Канады, тогда заселенная главным образом французами. А сегодня точнее было бы сказать – потомками французов, канадцами, говорящими по‑французски (франкофонами). Вообще же в Канаде говорили и говорят на двух языках – французском и английском. Когда Серая Сова с женой ехали уже по Квебеку, то слышали вокруг одну лишь французскую речь, и «Серая Сова поднимал в своей памяти те приблизительно сорок французских слов, которые он усвоил когда‑то во время европейской войны». Серая Сова с женой двинулись на каноэ по бурному озеру. А по берегу, оказывается, шли французы, которые раньше предостерегали их от опасного плавания, а потом потеряли их из виду и беспокоились. И вот они встретились за поворотом. И один из французов «на беглом английском языке сказал путешественникам, что все они очень обрадованы благополучным завершением странствования. Можно представить себе, какое впечатление произвела эта дружественная заинтересованность на людей одиноких, изнеможенных борьбой с мрачным предчувствием! Серая Сова даже почувствовал, будто у него как‑то непривычно запершило в горле. Не находилось слов благодарности. Но французы открыли принесенную с собой корзину, начали выкладывать и печенье, и сандвичи, и конфеты. И, предлагая, уговаривали принять все это в такой деликатной, исключающей всякую возможность отказа форме, что у Анахарео заблестели глаза, и только бы чуть еще – и по щекам у нее покатились бы росинки».

Но тут – будто специально, чтоб разрядить обстановку, бобрята «показались из воды и остановились на берегу с наблюдающим видом». Чем, разумеется, привели впечатлительных французов в полный восторг.

В общем, тем, кто достанет книжку под названием «Серая Сова», и при этом любит и жалеет животных, – предстоит захватывающее чтение. Ведь здесь – вслед за Пришвиным (про детские книжки которого про зверей и животных будет дальше разговор особый) – мы пересказали всего несколько страничек.

Что писал Михаил Пришвин про детей, животных и природу 1

Кто любит читать про животных и про природу – тот сразу, прямо сейчас, должен искать книги писателя Михаила Михайловича Пришвина.

Про животных многие писали замечательно – но он все‑таки писал замечательно по‑своему. Надеюсь, что вы уже прочитали рекомендованный вам мною его пересказ книги индейца Серая Сова – про маленьких бобрят?

А вот он описывает встречу с оленихой (ланкой) в замечательной повести «Жень‑шень» (ну кто бы мог поверить, что можно написать большую повесть, где главным героем будет олень?):

«Была ночная тишина в воздухе, и потому я через некоторое время с большим удивлением заметил какое‑то движение, перемещение среди солнечных зайчиков, как будто кто‑то снаружи то заслонял, то открывал солнечные лучи. Осторожно я раздвинул побеги винограда и увидел всего в нескольких шагах от себя осыпанную своими собственными солнечными зайчиками ланку. …Я почти не дышал, а она приближалась, как все очень осторожные звери, – один шаг ступит и остановится, и свои необыкновенно длинные и сторожкие уши настраивает в ту сторону, где что‑нибудь причуивает… Я смотрел ей прямо в глаза, дивился их красоте, то представляя себе такие глаза на лице женщины, то на стебельке, как цветок…»

А вот про природу – даже не знаю, писал ли кто‑нибудь лучше него. Он, во всяком случае, как никто другой умел ее наблюдать. И замечал то, что другие не замечают, но зато, когда им покажут, восклицают: «Ой – правда!»

Например, именно он открыл такое время года – весна света.

Кто любит кататься на лыжах, тот, конечно, вспомнит, как в середине зимы солнце вдруг начинает греть щеку. Холодно – а солнце как будто теплое. То есть оно так ярко светит, что уже и греет.

Вот это время – примерно с последней декады января, когда короткий зимний день после 22 декабря уже сильно удлинился, а в воздухе начинает витать предчувствие – пока еще только предчувствие! – весны, Пришвин и назвал – по‑моему, очень точно и замечательно – весна света.

И только после этого многие стали говорить, катясь по сверкающей лыжне ярким солнечным февральским днем:

– Весна света!

2

Пришвин был очень хороший охотник и немало писал про то, как он охотился на зверей и диких птиц.

Но мне, скажу честно, читать про охоту всегда было жалко – ведь обязательно кого‑то живого убивают. Правда, сам Пришвин однажды написал тому, кто укорял его за то, что он убивает зверей, да еще и описывает это убийство: «…Моя охота дала множество рассказов охотничьих и детских, в которых косвенно осуждается убийство животных. Каждый разумный охотник, по мере того, как он вырастает, все больше и больше занимается самим мастерством, чем убийством: артистической стрельбой на стендах, обучением собак, спортивной, научной, художественной разработкой материалов, добытых еще в юности в жестокую пору, наконец, организацией разумного охотничьего хозяйства… Самое возникновение вопроса о таком убийстве мне кажется чем‑то болезненным. Подумайте, миллионы людей в нашей стране собственными руками должны резать выхоженную ими любимую скотину, и только немногие городские счастливцы получают мясо прямо из лавки. …Не будь у нас в стране вдумчивых охотников‑хозяев, вы бы – городские, милые, прекраснодушные любители животных, – незаметно для себя всю природу преспокойно съели бы в ресторанах».

3

Но Пришвин ухитряется и про охотничьих собак написать иногда безо всяких выстрелов.

В рассказе «Ярик» – о том, как он приучал к охоте на тетеревов шестинедельного щенка, – автор пишет: «Натаска без ружья мне доставляет иногда наслаждение не меньшее, чем настоящая охота с ружьем».

И вот сидят они вдвоем со щенком после летнего дождика под елкой рядом с вырубкой (это – поляна с пнями, оставшимися от вырубленных деревьев) – на ней «было много высоких, елочкой, красных цветов, и от них вся вырубка казалась красной…». Сидят – дожидаются, «пока птицы выйдут кормиться и дадут по росе свежие следы. Когда по расчету это время прошло, мы вышли на красную вырубку, и, сказав: – Ищи, друг! – я пустил своего Ярика».

А у Ярика – ирландского сеттера – чутье на громадное расстояние. И хозяин с завистью на него смотрел и думал: «Вот если бы мне такой аппарат, вот побежал бы я на ветерок по цветущей красной вырубке и ловил бы и ловил интересные мне запахи».

А дальше происходят забавные вещи. Большая серая тетерка «подлетела почти к самому Ярикову носу и над самой землей тихонько полетела, маня его криком: – Догоняй же, я летать не умею!

И, как убитая, в десяти шагах упала на траву и по ней побежала, шевеля высокие красные кусты». И пес не выдержал – и ринулся за ней. А должен был (если я только не ошибаюсь в охотничьих делах) сделать стойку – и ждать хозяина.

А тут – «фокус удался, она отманила зверя от выводка и, крикнув в кусты детям: – Летите, летите все в разные стороны! – сама вдруг взмыла над лесом и была такова. Молодые тетерева разлетелись в разные стороны и как будто слышалось издали Ярику: – Дурак, дурак!

– Назад! – крикнул я своему одураченному другу. Он опомнился и виноватый стал медленно подходить. Особенным, жалким голосом я спрашиваю:

– Что ты сделал?

Он лег.

– Ну, иди же, иди!

Ползет виноватый, кладет мне на коленку голову, очень просит простить.

– Ладно, – говорю я, усаживаясь в куст, – лезь за мной, сиди смирно, не хахай: мы сейчас с тобой одурачим всю эту публику.

Минут через десять я тихонько свищу как тетеревята:

– Фиу, фиу!

Значит:

– Где ты, мама?

– Квох, квох, – отвечает она, и это значит: – Иду!

Тогда с разных сторон засвистело, как я: – Где ты, мама? – Иду, иду, – всем отвечает она. Один цыпленок¹ свистит очень близко от меня, я ему отвечаю, он бежит, и вот я вижу, у меня возле самой коленки шевелится трава. Посмотрев Ярику в глаза, погрозив ему кулаком, я быстро накрываю ладонью шевелящееся место и вытаскиваю серого, величиной с голубя, цыпленка. – Ну, понюхай, – тихонько говорю я Ярику. Он отвертывает нос: боится хамкнуть. – Нет, брат, нет, – жалким голосом прошу я, – понюхай‑ка!

Нюхает, а сам как паровоз. Самое сильное наказание. Вот теперь я уже смело свищу и знаю, непременно прибежит ко мне матка: всех соберет, одного не хватит – и прибежит за последним».

Так оно, конечно, по его замыслу и вышло: «Идет, бежит, вижу, как из травы то тут, то там, как горлышко бутылки, высунется ее шея…» – не могу не обратить внимание юных читателей на замечательное по своей точности сравнение! Автор завидовал нюху Ярика, но зато – какой же у него был глаз?.. «…А за ней везде шевелит траву и весь ее выводок».

Они, конечно, отпустили тетеревенка – и дали всему выводку улететь. Но довольны были, что всех одурачили.

4

А вот еще про одну собачку – но уже совершенно другую! Вот именно – про собачку, а не про охотничью собаку или пса.

Я прочитала этот рассказ – «Лимон» – еще в школе и очень его полюбила, несколько раз перечитывала.

«В одном совхозе было. Пришел к директору знакомый китаец и принес подарок. Директор, Трофим Михайлович, услыхав о подарке, замахал рукой. Огорченный китаец поклонился и хотел уходить. А Трофиму Михайловичу стало жалко китайца, и он остановил его вопросом:

– Какой же ты хотел поднести мне подарок?

– Я хотел бы, – ответил китаец, – поднести тебе в подарок свой маленький собак, самый маленький, какой только есть в свете.

Услыхав о собаке, Трофим Михайлович еще больше смутился. В доме директора в это время было много разных животных: жил кудрявый пес Нелли и гончая собака Трубач, жил Мишка, кот черный, блестящий и самостоятельный, жил грач ручной, ежик домашний и Борис, молодой красивый баран. Жена директора Елена Васильевна очень любила животных.

При таком множестве дармоедов Трофим Михайлович, понятно, должен был смутиться, услыхав о новой собачке.

– Молчи! – сказал он тихонько китайцу и приложил палец к губам. Но было уже поздно: Елена Васильевна уже услыхала слова о самой маленькой во всем свете собачке.

– Можно посмотреть? – спросила она, появляясь в конторе.

– Собак здесь! – ответил китаец.

– Приведи.

– Он здесь, – повторил китаец. – Не надо совсем приведи.

И вдруг с очень доброй улыбкой вынул из своей кофты притаенную за пазухой собачку, каких я в жизни своей никогда не видел и, наверное, у нас в Москве мало кто видел. Она была рыженькая, с очень короткой шерстью, почти голая и, как самая тоненькая пружинка, постоянно отчего‑то дрожала. Такая маленькая, а глазища большие, черные, блестящие и навыкате, как у муравья.

– Что за прелесть! – воскликнула Елена Васильевна.

– Возьми его! – сказал счастливый похвалой китаец. И передал свой подарок Елене Васильевне. Елена Васильевна села на стул, взяла себе на колени дрожавшую не то от холода, не то от страха пружинку, и сейчас же маленькая верная собачка начала ей служить, да еще как служить! Трофим Михайлович потянул было руку погладить своего нового жильца, и в один миг тот хватил его за указательный палец. Но, главное, поднял в доме такой сильный визг, как будто кто‑то на бегу схватил поросенка за хвостик и держал.

Визжал долго, взлаивал, захлебывался, дрожал, голенький, от холода и злости, будто не он директора, а его самого укусили. Вытирая платком кровь на пальце, недовольный Трофим Михайлович сказал, внимательно вглядываясь в нового сторожа своей жены:

– Визгу много, шерсти мало!

Услыхав визг и лай, прибежали Нелли, Трубач, Борис и кот. Мишка прыгнул на подоконник. На открытой форточке пробудился задремавший грач. Новый жилец принял всех их за неприятелей своей дорогой хозяйки и бросился в бой. Он выбрал себе почему‑то барана и больно укусил его за ногу. Борис метнулся под диван. Нелли и Трубач от маленького чудовища унеслись из конторы в столовую. Проводив огромных врагов, маленький воин кинулся на Мишку, но тот не побежал, а, изогнув спину дугой, завел свою общеизвестную ядовитую военную песню.

– Нашла коса на камень! – сказал Трофим Михайлович, высасывая кровь из раненого указательного пальца.

… – А как его звать? – спросила очень довольная всем виденным Елена Васильевна.

Китаец ответил просто:

– Лимон».

Но так и знайте, что самое интересное и с Лимоном, и со всеми обитателями дома происходит в рассказе дальше. Доставайте книжку Пришвина и читайте. Рассказ маленький, как сама собачка.

5

А самая первая книга Пришвина называлась – «В краю непуганных птиц» (1907). Это – очерки о реальном его путешествии на наш Север, к Онежскому озеру. Он хотел увидеть природу, не тронутую человеком. И там местный охотник говорит ему «значительно, почти таинственно:

– В наших лесах много такой птицы, что и вовсе человека не знает.

– Непуганная птица?

– Нетращенная, много такой птицы, есть такая…»

Понятно, что «нетращенная» – это и есть «непуганая» (в современной орфографии): «нестращенная», от слова «стращать», то есть «пугать». Напомню первые строки одного стихотворения Ахматовой:

Не стращай меня грозной судьбой

И великою северной скукой.

«Онежское озеро, – пишет Пришвин, – называется местными жителями просто и красиво „Онего“, точно так же, как и Ладожское в старину называлось „Нево“. Жаль, что прекрасные народные названия стираются казенными».

Пришвин проиллюстрировал свою первую книжку своими собственными фотографиями, а также рисунками, сделанными по снимкам, – тогда прибегали к таким визуальным формам.

1^ Подразумевается, конечно, – тетеревенок. – М. Ч.