Е. Е. Долбик, доцент кафедры русского языка Белорусского государственного университета, кандидат филологических наук
Олимпиада школьников Союзного государства «Россия и Беларусь: историческая и духовная общность» (2017 г.)
Сочинение по литературе
Заключительный этап олимпиады включал два обязательных тура: комплексную работу по русскому языку и литературе (задания комплексной работы опубликованы в № 1 за 2018 г.) и сочинение по литературе.
Для написания сочинения участникам были предложены следующие жанры и темы (выбор жанра и темы осуществлялся участником олимпиады).
Сочинение-эссе:
Портрет человека, ассоциирующегося с книгой, книжностью, заботой о просвещении в Беларуси и России;
Революция: pro et contra («Большое видится на расстоянии»);
Книга, которой я доверяю...
Сочинение-рассуждение:
Ты держишь в руках василёк или ландыш. А если это последний цветок и его больше никогда не будет? (Художественная словесность о сохранении природы);
«Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно»: поводы для иронии в литературном произведении;
Человек будущего в представлении русских прозаиков и поэтов.
Язык эпохи в художественном произведении (фрагменте произведения). Текст на выбор:
Захар Прилепин. «Не чужая смута»;
Валентин Катаев. «Алмазный мой венец»;
Иван Ефремов. «Туманность Андромеды»;
Марина Цветаева. «Маяковскому»;
Константин Бальмонт. «Язык, великолепный наш язык»;
Владимир Маяковский. Отрывок из поэмы «Хорошо!».
При оценивании работ учитывались такие критерии:
глубина раскрытия темы сочинения и убедительность аргументации;
привлечение текста(ов) художественного(ых) произведения(ий), его обоснованность, интерпретация;
уровень владения теоретико-литературными знаниями, уровень культурно-исторической компетентности;
композиционная стройность, логичность и последовательность изложения материала, соответствие текста работы жанру сочинения;
грамотность.
Предлагаем вниманию читателей сочинения школьников, получивших высокую оценку жюри (тексты сочинений приводятся в авторской редакции).
А. Литова (средняя школа № 56 г. Иваново ( Россия ) )
«Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно»: поводы для иронии в литературном произведении
Какой человек не любит от души посмеяться? Что мы представляем при слове «смех»? Цирк, клоунов и развлечения. Но смех — это и настоящее оружие в борьбе с человеческими пороками. Умело, искусно этим оружием пользовались великие русские писатели. Прибегая к иронии, он поднимали проблемы, связанные с обществом, страной, конкретными людьми. «Живите-ка смеясь», — сказала Софья Фамусова. Да, в каком-то смысле она права, но за смехом над другими нужно разглядеть свои недостатки.
Очень часто ирония встречается в комедии. По теории «трёх штилей» М. В. Ломоносова этот жанр считается низким. Но человек, который думает о комедии только как о водевиле, лёгком и ненавязчивом произведении, глубоко ошибается. Порой именно в комедии затрагиваются глобальные проблемы, поднимаются наиболее острые и насущные вопросы.
Ирония, по моему мнению, является своеобразным «эзоповым языком»: ведь автор фактически скрывает причину её использования, но не от цензоров, а от публики, от читателей. Мы должны понять авторский посыл, найти проблему и постараться её разрешить, тогда мы сможем «прорубить окно» в светлое будущее. Инструмент для этого у нас есть — великое русское слово.
На протяжении всей истории российского государства не было такого периода, когда не существовало бы проблем. Именно проблема является тем самым поводом для иронии в литературном произведении. Предлагаю рассмотреть несколько произведений русских писателей, в которых такой приём, как ирония, занимает одно из ключевых мест.
Безусловно, насыщена иронией бессмертная комедия Д. И. Фонвизина «Недоросль». Примечательно, что пьеса была написана для конкретного человека, дворянина. Когда он пришёл на премьеру спектакля, поставленного по этой пьесе, он смог разглядеть в Митрофанушке себя. К счастью, этому зрителю была свойственна самоирония, он сумел исправиться и стать одним из самых образованных людей своего времени. Но это скорее исключение, чем правило. Читая «Недоросль», мы смеёмся над главным героем, Митрофанушкой, и его нежеланием учиться, над его матерью, которая считает, что не нужно изучать географию («извозчик есть»), над учителем Вральманом, который оказывается кучером... Но это смех сквозь слёзы. А проблемы, поднятые в комедии, актуальны по сей день. Лень, нежелание учиться, отсутствие моральных принципов, готовность на всё ради денег — это те самые поводы для иронии. «Недоросль» стоит того, чтобы её перечитывать снова и снова, тогда мы сможем исправить других, а главное — исправить самих себя.
Моим любимым произведением является комедия А. С. Грибоедова «Горе от ума». Я во многом ассоциирую себя с Чацким, этот герой очень близок мне. Комедия Грибоедова буквально разошлась на цитаты («Счастливые часов не наблюдают», «Служить бы рад — прислуживаться тошно», «А судьи кто?» и др.). «Горе от ума» — настоящий клад для человека мыслящего, прогрессивного, желающего что-то поменять в своей жизни. И в этом произведении есть ирония, но Грибоедов иронизирует не над бедным Чацким, а над фамусовским обществом и его законами. Автор «Горя от ума» был блестящим дипломатом, а значит, имел представление о тех проблемах, которые существовали в императорской России, и знал о том, как живут люди за границей. Действие комедии разворачивается после окончания Отечественной войны 1812 года. Как мы знаем, русские солдаты дошли до Парижа, во Франции уже отгремела революция, которая уничтожила зависимость крестьян от феодалов. Россияне вернулись с жаждой перемен, они ждали от императора Александра I конкретных действий по изменению общества, но ничего этого не произошло. Не случайно Чацкий возвращается из заграничного путешествия. Он тоже полон идей Просвещения, хочет кардинально поменять общество, но сталкивается с неприятием его мыслей и душевных порывов. «Горе от ума» отражает сразу несколько ключевых проблем той эпохи: крепостная зависимость крестьян, конфликт «века нынешнего» и «века минувшего», проблемы в армии (Скалозуб жаждет новой войны для продвижения по службе), проблема чинопочитания, обмана ради должности (Молчалин встречается с Софьей, чтобы Фамусов предоставил ему чин). Иронизируя над этими пороками, Грибоедов просит читателей не уподобляться фамусовскому обществу. Жаль, что такой замечательный автор умер так рано и так страшно. Про Грибоедова хочется сказать, что, если бы не было таких людей, «заглохла б нива жизни».
Мастером иронии был Николай Васильевич Гоголь. Его комедия «Ревизор» — настоящая жемчужина творчества автора. Проблематика этого произведения была настолько злободневной, что это не понравилось правительству. Тогда Гоголь подобрал очень точный эпиграф к «Ревизору»: «На зеркало неча пенять, коли рожа крива». Это ли не ирония? Мы смеёмся над глупостью чиновников города N, над напускной важностью Хлестакова, который живёт по принципу «срывания цветов удовольствия». Грустно, что в России реально существовали такие проблемы: казнокрадство и взяточничество. Преклонение перед чинами, прогнившая система управления, отсутствие контроля над небольшими городами, алчность, нежелание работать, эгоизм... Целый комплекс общечеловеческих пороков стал поводом для знаменитой гоголевской иронии, которой мы восхищаемся и сегодня.
Именно на Гоголя равнялся Александр Николаевич Островский, настоящий мастер слова. Центральными героями его произведений, как правило, становились купцы, их семьи, окружение. Иронией наполнена пьеса Островского «Свои люди — сочтёмся» (старое название «Банкрот» или «Банкрут»). Сначала я посмотрела спектакль, поставленный по пьесе, а потом прочитала само произведение. Талант автора заставил меня смеяться на протяжении всего представления. Так ловко высмеять пороки героев под силу не каждому. Самодурство и вседозволенность, эгоизм, отсутствие семейного тепла и заботы, желание разбогатеть любой ценой — вот поводы для авторской иронии.
Как видим, проблемы в произведениях, написанных в разное время, повторяются. Что-то поменялось, а что-то осталось прежним, например, темы взяточничества, жадности, непонимания. «Молчалины блаженствуют на свете» — этой фразой я хочу сказать, что и герои остались те же, только сменили фамилии. Подхалюзин из пьесы «Свои люди -— сочтёмся» — это тот же Молчалин из «Горе от ума». Такие проблемы и герои — своеобразные «трофеи», переходящие из рук одних авторов к другим. Хочется, чтобы таких трофеев было всё меньше, чтобы мы стали новым, просвещённым, прогрессивно мыслящим поколением, способным к воплощению своих идей в жизнь. Пока наши «сердца для чести живы», мы должны учиться читать между строк, учиться понимать, что хотел сказать нам автор, исправить себя и окружающий мир.
А. Шатохина (средняя политехническая школа № 33 г. Белгорода (Россия))
Человек будущего в представлении русских прозаиков и поэтов
Общественные настроения всегда отражаются в литературе. И когда повеяло переменами, когда народ увереннее зашагал по направлению к новой жизни в совершенно новом государстве, люди искусства вдруг замерли на пороге: «А что там, дальше?»
Будущее, пуленепробиваемое, неприступное, неизвестное, таило в себе что-то иное, нечто волнующее, а для кого-то и пугающее. Одним из первых устремил свой взгляд вперёд Евгений Замятин. «Мы» — роман, сделавший своего создателя отцом антиутопии, — запретили, объявив антисоветским. Почему? Потому что, несмотря на гиперболизацию и гротеск, Замятин создал мир невероятно, пугающе реалистичный. Человек в этом мире будущего — маленькая деталь огромного механизма. Человек лишён имени, вместо этого имеет лишь букву и номер. Человек лишён чувств (даже любовь и та по талонам) и права выбора. Человек уже почти и не человек будто. Герои Замятина — жертвы культа труда, партии и коммуны. Они живут в стеклянных кубах-квартирах, как в аквариумах. График каждого гражданина поминутно расписан кем-то сверху. Но эти обезличенные люди, обречённые жить работой на благо общества, всё же хранят в себе искру, способную разжечь огонь бунтарства. Замятинский человек ещё жив, не обречён.
В то время как Замятина пугала перспектива потери ценности человеческой личности на фоне коммунистически идеалов, некоторых это, наоборот, воодушевляло.
Перед глазами встаёт образ Маяковского. Лицо новой, советской поэзии: широкий лоб, резкие скулы, глазами молнии мечет, кричит: «Время, вперёд!» Маяковский ещё с юности был в первых рядах певцов революции. В его понимании коммунизм был тем самым идеальным общественным строем, при котором все будут счастливы. В своих стихотворениях и поэмах, звучавших на всю Страну Советов, он вновь и вновь обращался к рабочим, к двигателям прогресса, к тем, кто через социализм к коммунизму шагал., В произведениях Маяковского человек будущего — та же шестерёнка в гигантском механизме, что и у Замятина. Только видение этого образа жизни совершенно полярное: для одного — великая потеря, для другого — высшее благо.
Конечно, дальше всех в будущее пытались заглянуть футуристы. Они стремительно неслись вперёд по недостроенной железной дороге скорым поездом. Первый в России футурист Игорь Северянин, которого современники называли «человеком, опережающим своё время», считал, что среда обитания людей будущего — город и только город. Лефовцы во главе с Маяковским яростно боролись за то, чтобы опыт прошедших времён оставить в прошлом, предать забвению, сжечь, втоптать в землю, лишь бы искоренить искусство в привычном понимании. Так что человек будущего в представлении футуристов был оторван от культурного наследия. «Новым искусством» должны стать агитационные плакаты и реклама, а лозунги — «новой поэзией».
Роль искусства в мире будущего волновала многих. У Марины Цветаевой творец, поэт существовал вне времени и не должен был вообще какому-либо веку принадлежать. Той же позиции придерживался Максимилиан Волошин: «Поэт — совесть народа. В государстве нет места поэту».
Уже гораздо позже, после ужасов войны и смерти Иосифа Сталина, люди вновь почувствовали дух изменений. С «оттепелью» пришли шестидесятники с их либеральными взглядами. Человек будущего в их понимании прежде всего свободен, лишён тотального контроля, не скован, волен быть несогласным. Шестидесятники видели в будущем надежду, воспевали научно-технический прогресс и свято верили в грядущее счастье.
Сейчас, осознавая себя одним из тех самых «людей будущего», невольно подводишь итоги. Мы живы душой и свободны. Теперь уже перед нами сияет будущее, которое что-то нам готовит. Мы не боимся идти вперёд. Кто же человек будущего для нас?..
П. Жукова (гимназия № 24 г. Калуги (Россия ) )
Книга, которой я доверяю...
Любовь к литературе: книгам, писателям, чтению — идёт из детства. В первые годы жизни мы знакомимся с детскими сказками и рассказами, которые нам читают заботливые бабушки и любящие мамы. Затем мы сами учимся читать, делаем первые шаги в прекрасный мир литературы. Это путешествие по волшебной стране высокого искусства по душе всем и каждому, нужно лишь найти свою эпоху, свой жанр, своего автора.
У каждого человека есть такая книга, которую он прочитал, перечитал, будет перечитывать и будет читать своим детям. Это высший показатель ценности книги. Однако любая книга под это описание не подойдёт. Иногда только к концу жизни можно найти книгу, которая будет в гармонии с душой и сердцем читателя. Но для этого обязательно должно быть доверие к писателю и его произведениям. Всё же существуют плохие книги, которые могут неблаготворно повлиять на мировоззрение, характер и даже жизнь человека. Именно поэтому читателю следует очень внимательно следить за тем, что он читает и откуда черпает знания.
Моя мама — квалифицированный филолог со стажем и очень умный человек. Она с детства привила мне любовь к литературе, дала понять, какие книги стоит читать, а какие лучше оставить на полке. Благодаря ей я полюбила русскую классику, особенно «золотой век» русской поэзии.
В моём сердце всегда был, есть и будет молодой гений М. Ю. Лермонтов. Этот человек за свою короткую, но яркую, как падение звезды, жизнь оставил такой след в русской литературе, какой не смогли оставить другие. Он достойно продолжил дело поэта после смерти А. С. Пушкина: отстаивал правду и свободу. За это он достоин уважения и доверия.
Доверять книге можно, если доверяешь человеку, который её написал. Поэтому я могу назвать поэму Лермонтова «Демон» книгой, которой я доверяю. Сюжет этой лиро-эпической поэмы, построенный на любви демона и красавицы Тамары, затягивает с самой первой строчки. Строфа за строфой погружает читателя в омут произведения с головой, затягивает в мир противостояния и вечной борьбы добра и зла. На протяжении поэмы демон-искуситель открывается нам не только как грозный и надменный тиран, но и как обычный человек, сгорающий в пламени любви и желания, со своими страстями и предрассудками. Это приближает произведение к реальной жизни, но в то же время мы наблюдаем волшебные события. Нас завораживают дивная красота Тамары, великолепные пейзажные зарисовки и неожиданные сюжетные повороты. Я перечитывала «Демона» много раз, и мне это никогда не наскучит. Настоящее произведение искусства вечно.
Каждый сам решает, оставить книги пылиться на полке или искать среди них ту, которой можно доверять. Книгу, которой я доверяю, я буду читать своим детям...
Д. Писаренко (средняя школа № 37 с углублённым изучением отдельных предметов г. Выборга Ленинградской области)
Язык эпохи в стихотворении М. Цветаевой «Маяковскому»
Марина Цветаева
Маяковскому
Превыше крестов и труб,
Крещённый в огне и дыме,
Архангел-тяжелоступ —
Здорово, в веках Владимир!
Он возчик и он же конь,
Он прихоть и он же право.
Вздохнул, поплевал в ладонь:
— Держись, ломовая слава!
Певец площадных чудес —
Здорово, гордец чумазый,
Что камнем — тяжеловес
Избрал, не прелыцась алмазом.
.Здорово, булыжный гром!
Зевнул, козырнул и снова
Оглоблей гребёт — крылом
Архангела ломового.
1921
Когда Маяковский с собратьями-футуристами сбрасывал «Пушкина, Достоевского, Толстого и проч.» с парохода современности, когда говорил: «Идите к чёрту!» Сологубу и Брюсову в одноимённом манифесте и когда признавался Пушкину: «Я люблю вас, но живого, а не мумию», он протестовал против одного и того же — против забронзовевшей поэтической славы, за которой живой поэзии становится не видно. Истинная, «самоценная и самовитая» поэтическая слава в понимании Маяковского — то слава творца и пророка, «крикогубого Заратустры», который вдыхает жизнь в новый мир, живя в бытовой, реальной, а не иллюзорной действительности. Именно поэту — пророку и рабочему — посвящено стихотворение Марины Цветаевой «Маяковскому».
Стихотворение представляет собой диалог двух поэтов. Цветаева и Маяковский принадлежали к разным литературным направлениям, имели различные взгляды на общую для них эпоху и даже Октябрьскую революцию приняли по-разному: он — с воодушевлением, она — с сожалением. Но оба были поэтами. Оба сумели вчувствоваться в свою эпоху, обоим было тесно в традиционных формах поэзии, оба творили живое русское слово. Цветаева видит в Маяковском себя, поэтому обращается к нему прямо с заглавия. И даже чередование мужской и женской рифмы выглядит как переплетение двух начал: Маяковское — Цветаевское — Маяковское — Цветаевское...
Маяковский создавал новый язык эпохи. Он видел, как тяжело, чугунно, паровозами и турбинами гремит новый век, как стучится революционное движение, как рвётся из душевных глубин человечества открытое Фридрихом Ницше разрушительное, революционное «дионисийское начало». Старые стихотворные формы не подходили для того, чтобы писать новое и о новом. Поэтому Маяковский отверг традиционные, силлабо-тонические стихотворные размеры, признал за собой право на словотворчество, мастерски смешивал в стихах высокое и низкое, божественное и фабричное. Будто бы настраиваясь на диалог с Маяковским, Цветаева сама создаёт новые слова и неожиданные выражения: «тяжелоступ», «архангел ломовой», «певец площадных чудес», смешивает стили и отходит от силлабо-тоники.
На первый взгляд, стихотворение написано двустопным амфибрахием, но этот амфибрахий далёк от традиционного: «Кто скачет, / кто мчатся / под хладно/ю мглой». У Цветаевой к двум полноценным стопам добавляется либо ещё один ударный слог:
Превыше / крестов и / труб, либо целая хореическая стопа:
Крещённый / в огне и / дыме.
Читатель воспринимает такой ритм близким не к силлабо-тонике, а к тоническому стихосложению Маяковского: здесь нарушается амфибрахический ритм, но количество ударных слогов в строке всегда одинаковое — три.
Смешение высокого и низкого — яркий признак эпохи. Люди прокладывают железные дороги, соединяют телефонной сетью разные концы Земли, строят новые государства, разрабатывают прогрессивные идеологии. Эпоха модернизма воспевала человека, ставила человека в один ряд с Богом, а иногда и выше Бога, ведь в начале века Ницше провозгласил: «Бог умер». Только в эту эпоху поэт мог сказать «Здорово!» архангелу, поставить таинство крещения в один ряд с заводским огнём и дымом или приравнять кресты к трубам.
Образ Маяковского в стихотворении — это символическое изображение поэта, которому другой поэт даёт право везти за собой новое время. Он возчик? Безусловно. Архангел новой поэзии, прокладывающий путь эпохе. Человек- гром, вождь, тяжелоступный булыжный гром. Маяковский — конь? «Деточка, все мы немножко лошади», — ответил бы Маяковский. Лошадь — воплощение труда. Маяковский воспевал труд и искал «место поэта в рабочем строю», потому поэт и сравнивается с ломовой лошадью: «Держись, ломовая слава!», «крыло архангела ломового». Труд поэта в понимании Маяковского близок физическому, пролетарскому, и, когда мы читаем, как поэт «вздохнул, поплевал в ладонь», воображение рисует крестьянина, готовящегося голыми руками вытащить застрявшую на дорогу лошадь, или рабочего, которому предстоит повернуть громадный станковый вентиль.
«Певец площадных чудес», Маяковский сам обращает площадные и уличные происшествия в чудеса. «Улица мужу плечо тёрла», «выхаркнула давку на площадь», «улица присела и заорала» — явления городской, железно-каменной природы Маяковский одушевляет, тем самым вдыхая жизнь в городской быт новой эпохи. Каждый предмет и явление современного ему мира: пухлые taxi и костлявые пролётки, водосточные трубы и жестяную рыбу на вывеске — Маяковский делал частью одушевлённого организма, сооружаемого им в стихах. Цветаева пишет: «гордец чумазый, / Что камнем — тяжеловес / Избрал, не прель- щась алмазом», подразумевая, что материал для стихов Маяковского — не утончённые, никому, кроме поэта, недоступные сентенции, а повседневная жизнь нового мира. Он строит стихи из булыжного быта и гордится тем, что делает одно дело с чумазым рабочим.
Славы ли ищет Маяковский? Нет. Он ищет труда и творчества. И работу свою делает умело, сноровисто, не отвлекаясь, как крестьянин. На «Здорово, булыжный гром!» он останавливается, зевает — привык уже к славе — и... продолжает грести «крылом-оглоблей». Работа не ждёт — пора прокладывать путь новой эпохе.
В стихотворении «Маяковскому» перед нами — образ нового поэта, для которого главный стихотворный материал — жизнь эпохи. Эпохи изменчивой, быстрой и гремящей, которая не терпит старых форм творчества.
В. Новикова (Лицей БГУ (Беларусь))
Язык эпохи в стихотворении К. Бальмонта «Язык, великолепный наш язык»
Константин Бальмонт
Язык, великолепный наш язык.
Речное и степное в нём раздолье,
В нём клёкоты орла и волчий рык,
Напев, и звон, и ладан богомолья.
В нём воркованье голубя весной,
Взлёт жаворонка к солнцу — выше, выше. Берёзовая роща. Свет сквозной.
Небесный дождь, просыпанный по крыше.
Журчание подземного ключа.
Весенний луч, играющий по дверце.
В нём Та, что приняла не взмах меча,
А семь мечей в провидящее сердце.
И снова ровный гул широких вод.
Кукушка. У колодца молодицы.
Зелёный луг. Весёлый хоровод.
Канун на небе. В чёрном — бег зарницы.
Костёр бродяг за лесом, на горе,
Про Соловья-разбойника былины.
«Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре.
В саду осеннем красный грозд рябины.
Соха и серп с звенящею косой.
Сто зим в зиме. Проворные салазки.
Бежит савраска смирною рысцой.
Летит рысак конем крылатой сказки.
Пастуший рог. Жалейка до зари.
Родимый дом. Тоска острее стали.
Здесь хорошо. А там — смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдём. Туда. За дали.
Чу, рог другой. В нём бешеный разгул.
Ярит борзых и гончих доезжачий.
Баю-баю. Мой милый. Ты уснул?
Молюсь. Молись. Не вечно неудачи.
Я снаряжу тебя в далёкий путь.
Из тесноты идут вразброд дороги.
Как хорошо в чужих краях вздохнуть
О нём — там, в синем — о родном пороге.
Подснежник наш всегда прорвёт свой снег.
В размах грозы сцепляются зарницы.
К Царь-граду не ходил ли наш Олег?
Не звал ли в полночь нас полёт Жар-птицы?
И ты пойдёшь дорогой Ермака,
Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!»
Тебя потопит льдяная река,
Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге.
Поняв, что речь речного серебра
Не удержать в окованном вертепе,
Пойдёшь ты в путь дорогою Петра,
Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи.
Гремучим сновиденьем наяву
Ты мысль и мощь сольёшь в едином хоре,
Венчая полноводную Неву
С Янтарным морем в вечном договоре.
Ты клад найдёшь, которого искал,
Зальёшь и запоёшь умы и страны.
Не твой ли он, колдующий Байкал,
Где в озере под дном не спят вулканы?
Добросил ты свой гулкий табор-стан,
Свой говор златозвонкий, среброкрылый,
До той черты, где Тихий океан
Заворожил подсолнечные силы.
Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог,
Как радуга над нашим водоёмом.
Ты в чёрный час вместишься в малый вздох.
Но Завтра — встанет! С молнией и громом!
, Стихотворение «Язык, великолепный наш язык» с уверенностью можно назвать программным произведением Константина Бальмонта, ведь в тексте заложены все основные идеи творчества поэта, ключевые мотивы и образы- архетипы, составляющие основу идейного мира его произведений. Нельзя не отметить, что это стихотворение — образец поэтики символизма, в языке сконцентрированы особенности стиля символистов, их творческие установки. В целом текст — наглядное пособие по изучению поэзии Константина Бальмонта как поэта-символиста: уже с первого стиха легко узнаётся особый авторский стиль — торжественность интонации, соответствующая ритмическая организация стиха и, конечно же, мотив великолепия, столь характерный для многих стихотворений поэта. Стихотворение не имеет заглавия, но тема вынесена в сильную позицию — начало текста. Кроме того, лексический повтор создаёт в сочетании с эпитетом «великолепный» звучание восторженное и утверждающее.
На первый стих опирается композиция стихотворения, точнее, на его первую часть, представляющую собой непрерывный ассоциативный ряд образов, зарисовок. Причём в первой же строфе обозначено художественное пространство стихотворения: «Речное и степное в нём раздолье...» Таким образом, первый мотив — мотив раздолья и простора, связанный с образами- архетипами реки и степи. Затем появляются образы-звуки («клёкоты», «рык», «напев», «звон») и образ-запах («ладан богомолья»).
Во второй строфе указано художественное время стихотворения — весна. Причём тут же мы встречаем образ солнца — основу бальмонтовской поэзии. Солнцу сопутствует соответствующая лексическая группа: «взлёт», «выше», «свет», «сквозной», «луч». В третьей строфе — образы ключа (водная стихия, мотив истоков, корней), луча (солнечная тематика) и особенно важный образ иконы Божьей Матери: в нём — весь славянский менталитет. «В нём Та, что приняла не взмах меча, а семь мечей в провидящее сердце». Противопоставление с союзом «а» несёт огромную идейную нагрузку в сочетании с эпитетом «провидящее» при образе сердца. Мотивы жертвенной любви, всепрощения и непобедимой духовной силы являются ключевыми в осмыслении Бальмонтом русской души. Вспомним строки стихотворения «Безглагольность»: «Как будто душа о желанном просила, / И сделали ей незаслуженно больно, / И сердце простило, но сердце застыло / И плачет, и плачет, и плачет невольно». Далее появляются образы кукушки, молодиц, луга, хоровода (символ круга), леса, горы, Соловья-разбойника. Это фольклорные, исконно русские образы, которые вводят нас в культурно-исторический контекст славянской мифологии, который так интересовал Бальмонта. Художественное время переходит к зиме, и тут снова перед нами картины русской жизни: возникает мотив движения («бежит», «летит», «крылатой»), появляется образ сказки, очень характерный для символизма.
Наконец образ родимого дома и связанный с ним мотив тоски: вспоминаем биографию поэта, который вынужден был находиться вдали от Родины и умер в эмиграции.
В характеристике тоски («тоска острее стала») важно отметить основной метод познания мира символистами (что соотносится с эпохой модернизма в целом): синкретизм чувственных восприятий, переданный через многозначность слова «острый». А в строках «Здесь хорошо. А там — смотри, смотри. / Бежим. Летим. Уйдём. Туда. За даль» вообще как нельзя лучше раскрывается концепция символизма через категории «здесь» и «там».
На основе предельно общего обзора первой части стихотворения можно выделить основные характеристики языка символизма (и модернизма в целом) и поэтики Бальмонта в частности.
Построение текста на образах-символах, образах-архетипах: символика текста невероятно богата и разнообразна (символика животного и растительного мира, природных явлений, звука, цвета, чисел).
Концепция двоемирия (здесь — там), соотнесённость видимого и потустороннего; стремление к неведомому и непостижимому миру.
Отражённое в поэзии единство мироощущения: особое значение приобретают свет, цвет, звук, запах, воплощённые в образах и мотивах, синкретизм чувственных восприятий.
Музыкальность стихотворного текста. Звуковая сторона языка раскрывается здесь со всей мощью своего потенциала: поэт-символист верил в способность слова заговорить, заворожить мир. Отсюда мотивы сна, сказки.
Характерная черта поэзии К. Бальмонта — глубокая и тесная связь с историко-культурным контекстом славянского мира. Интерес поэта к древнейшей корневой системе языка, к его солнечной, божественной основе, к первосмыслам бытия, заключённым в слове, к мифологии славян (образы Жар-птицы, Соловья-разбойника, сказочные и фольклорные мотивы) и к русской истории (образы Царьграда, Олега, Ермака, Петра, Невы и т. д.). Самосознание, духовное становление человека находится в неразрывной связи с историей и культурой народа. Отсюда множество архетипов (путь, дорога, хоровод, река, степь, море, лес и др.).
Ощущение единства поэта с миром, со Вселенной, что непосредственно отражается на ритмике стихотворения, соответствующей торжественности речи, монументальности образов; эпичность показа действительности в тексте. Широта охвата художественного времени и пространства. Доминирующий мотив — движение, изменчивость, хрупкость, прозрачность.
Личный контакт поэта и читателя, откровенность, искренность душевных порывов поэта, непосредственно переданная читателю (обилие личного местоимения «ты» во второй части).
Связь с классической традицией, преемственность: основополагающий образ Пушкина.
По словам крупнейшего теоретика символизма Вяч. Иванова, поэзия есть «тайнопись неизречённого». Слово-символ — способ перехода от глубинных к поверхностным структурам языка — стало основной особенностью языка эпохи символизма.
«Язык есть исповедь народа, в нём слышится его природа, его душа и быт родной» (П. А. Вяземский).
А. Трушина (средняя школа № 1514 г. Москвы )
Язык эпохи в произведении 3. Прилепина «Не чужая смута»
Захар Прилепин
Не чужая смута
( отрывок )
Вместо предисловия
Начнём, казалось бы, издалека (на самом деле — нет, начинаем с того, что под рукою).
Древнерусская литература пребывала в круговороте священной истории.
Несмотря ни на что, древнерусская литература даёт ощущение умиротворения, смирения, мирооправдания. Посреди любого из этих слов — мир.
С миром в сердце мы живём посреди мира земного. Эти ощущения унаследовали Пушкин, Толстой, Блок, Есенин.
Издревле русский народ жил от одного евангельского праздника до другого.
События Нового Завета воспринимались как происходящие — здесь, сейчас и всякий раз — внове.
Так мы стали воспринимать и свою историю. Так наша история стала воспринимать нас.
Раз в столетие случалась великая победа — очередное спасение Руси, или великое потрясение, или иная невидаль, вроде путешествия в Индию или в космос. Эти дни и дни русских святых пополняли евангельский круговорот, но не изменяли его.
Кто-то говорит, что это заколдованный круг. Ну, хорошо, пусть круг — но это не тупик.
Это карусель русской истории, которая никогда не наскучит.
В четырнадцатом году третьего тысячелетия нам в очередной раз показалось, что мы летим в тартарары. А мы просто зашли на очередной круг.
Была прозрачная погода, и всё вокруг было особенно резко вычерчено.
Чуть прищурившись, можно было увидеть все те же лица, знакомые нам по нашей такой юной, такой древней истории: воители, праведники, бунтари, мытари, вельможи, юродивые.
Благодарение, что нас вновь не обнесли этой чашей.
Подробно останавливаться на тех или иных событиях минувшего года незачем. Чем больше на них смотришь, тем чётче осознаёшь, что они уже случались не раз.
Просто мы их ещё в нашей земной жизни не видели — но теперь многое показали и нам.
В этой книге куда чаще будет идти речь о том, как те же самые события выглядели прежде.
Нет смысла отвечать за чужую историю, но про свою мы теперь в очередной раз знаем точно — у неё нет «прогресса». Само это слово смешно и надуто, как воздушный шарик. Прикоснись острым — и он лопнет, детям на смех.
Разве может быть «прогресс» у вечности?
Крутись, карусель.
2015
История человеческой цивилизации подразделяется на этапы в большей степени исходя из особенностей развития человеческой мысли в тот или иной период времени (например, эпоха Возрождения). Каждый новый виток культурного развития более-менее совпадает с границами исторической эпохи и во многом её определяет. Поэтому, характеризуя эпоху, мы обязаны принимать во внимание не только происходившие события, но и сопутствующие им культурные процессы, отражённые в произведениях искусства. Оба эти подхода одинаково правомерны, но нам, филологам, ближе второе направление. Я постараюсь не только рассмотреть отрывок из произведения Захара Прилепина «Не чужая смута» с точки зрения автономно существующего, самодостаточного художественного текста, но и встроить его в историко-культурный контекст, увидеть, как в произведении может отразиться целая эпоха.
Данный текст представляет для меня особый интерес, так как он создан всего несколько лет назад и, соответственно, отражает последние тенденции литературного и культурного процессов, в частности формирование такого направления, как постмодернизм. При этом, обращаясь к событиям прошлого, текст автоматически встраивается в историческую канву, что позволяет рассматривать его не только с точки зрения злободневности, но и в более общем, вневременном контексте.
Одной из основных особенностей текста можно считать заданное с первых строк ощущение циклического времени. Прилепин, как представитель литературы постмодерна, высказывает вполне классическую для своего направления идею о нелинейности исторического процесса. При этом очень важным для него становится чувство личной причастности к происходившим событиям (это отражается уже в названии — «Не чужая смута»), которое позволяет ему мыслить собственное существование в рамках глобальной истории («в четырнадцатом году третьего тысячелетия»). В этом ключе совершенно естественным становится его обращение к древнерусской литературе и событиям Нового завета, которое воспринимается уже не как ретроспекция, а как взгляд на события, имеющие непосредственное отношение к современности и в некотором смысле задающие её.
Центральным образом текста можно считать образ круга (цикла), который становится символом бесконечного исторического процесса. И в этом прослеживается ещё один аспект мировосприятия постмодернистов — отрицание конечности бытия в пользу вечного развития в том или ином качественном воплощении. Формальный переход от прошедшего времени в начале («литература пребывала») к вневременности в конце («Крутись, карусель») оставляет ощущение незавершённости текста и невозможности его окончания. Нельзя не отметить характерную особенность авторского стиля — ироничную игру словами, которая тоже уже довольно прочно вошла в современную литературную традицию. Наряду с полушутливым диалогом с читателем эти речевые обороты дополняют смысловые уровни текста, обозначенные ранее («история стала воспринимать нас», «нас вновь не обнесли этой чашей», «такой юной, такой древней истории»). Этот приём становится одним из способов взаимодействия с читателем, так как он не позволяет сформировать однозначного отношения к тексту: непонятно, воспринимать ли написанное как глубокомысленное рассуждение или же как ироничную игру; литература постмодернизма никогда не даёт однозначного ответа.
Нельзя упускать из внимания тот факт, что анализируемый текст имеет характер публицистической статьи и, наряду с историко- философскими размышлениями, выполняет и другую задачу — дать оценку современным социально-политическим событиям. В этом проявляется основной принцип построения данного текста — принцип сопряжения, который с формальной точки зрения выражается в соединении жанров публицистической статьи и философского рассуждения и обогащает смысловую наполненность произведения. Так, события древности и связанные с ними архетипические образы находят своё воплощение в современности («чуть прищурившись, можно было увидеть всё те же лица»). В этом отношении важен мотив взгляда, истинного зрения, который становится неотъемлемым атрибутом автора: «смотришь, прищурившись», «не видели» и т. д. И в этом отстранённом и подчёркнуто объективном взгляде удивительным образом обнаруживается искренняя надежда на чудо спасения, которое происходило до этого множество раз, а значит, произойдёт и теперь. С этой точки зрения подробное и обстоятельное доказательство существования «спасительной бесконечности» становится средством борьбы со страхом того, что она в какой-то момент прервётся, Христос не воскреснет. Именно мотив спасения раскрывается с помощью религиозной тематики. Встроенное в образную структуру текста жизнеописание Христа становится своеобразной аллегорией событий русской истории, что выстраивает определённый порядок происходящего. Особое внимание привлекается к мотиву претерпеваемых страданий («показалось, что мы летим в тартарары»), которые ассоциативно связаны с сюжетом Распятия и последующего Воскресения. В этом контексте сказанное автором предстаёт перед нами как «немоление о чаше» (такая ассоциация оправданна, так как в тексте имеется прямая отсылка к этому сюжету), вернее, благодарность за неизменный порядок вещей.
Таким образом, в этом произведении я вижу попытку через частное событие, свидетелем которого является автор, вывести универсальный закон, человеком не контролируемый. Обращение к различным пластам человеческих знаний и культурного наследия позволяет писателю- постмодернисту рассуждать о непознаваемом и стремиться раскрыть тайны мироустройства. При этом не следует понимать сказанное только в рамках культурной и литературной традиций. Мне кажется, что в обозначенном взгляде проявляется особенность мировоззрения современного человека, что позволяет говорить о духе наступившей эпохи в целом.
344 490
37 
