«Я ветвь меньшая от ствола России…»

Тимофеева С. В.

МБОУ Бискамжинская СОШ

«Я ветвь меньшая от ствола России…»

Сценарий литературного вечера посвященного творчеству Арсения Тарковского

Цели:

Познакомить с творчеством Арсения Тарковского, показать некоторые факты его биографии, особенности творчества и мировоззрения с помощью стихотворений.

Развивать умение эмоционально воспринимать поэтический текст.

На примере некоторых стихотворений привлечь внимание к вопросу цели и смысла жизни, ценности каждой минуты человеческой жизни.

Тип: литературный вечер-портрет.

Оборудование: аудиозапись песни «Только этого мало» на стихи А. Тарковского, записи чтения стихотворений самим Тарковским, видеофрагмент из фильма «Сталкер» или «Зеркало», портрет Тарковского

«Моя судьба сгорела между строк…»

О Тарковском говорить трудно. Его поэзию называют «философской», «элитной», «олимпийской», «одической» - простая и сложная одновременно.

Я ветвь меньшая от ствола России,
Я плоть ее, и до листвы моей
Доходят жилы влажные, стальные,
Льняные, кровяные, костяные,
Прямые продолжения корней.

Есть высоты властительная тяга,
И потому бессмертен я, пока
Течет по жилам — боль моя и благо —
Ключей подземных ледяная влага,
Все эр и эль святого языка.

Я призван к жизни кровью всех рождений
И всех смертей, я жил во времена,
Когда народа безымянный гений
Немую плоть предметов и явлений
Одушевлял, даруя имена.

Его словарь открыт во всю страницу,
От облаков до глубины земной.
— Разумной речи научить синицу
И лист единый заронить в криницу,
Зеленый, рдяный, ржавый, золотой…

«Словарь»

1-й чтец:

Поэзией, искусством Арсений Тарковский жил, в буквальном смысле этого слова, с самого детства. Родившись в 1907 г. в семье революционера. Одного из создателей «Народной воли», он рос в высококультурной, прогрессивно настроенной среде. В Елисаветграде, где прошли детство и отрочество будущего поэта, стихи писали едва ли не все его родные и близкие.

2-й чтец:

Арсений Тарковский впервые опубликовал свои стихи в 20-х годах 20 века. Он вступил в поэзию в эпоху катастрофически быстрой смены стилей, лозунгов, имен. Всё стремительно куда-то уходило вперёд, в грядущее, казавшееся более реальным, чем настоящее или прошлое.

3-й чтец:

… но уходили, исчезали не только названия группировок, уходили люди – среди них близкие, дорогие поэту.

И что ни человек, то смерть,

И что ни былинка, то в огонь и под каблук.

Начинает Тарковский спор с судьбой. Этот спор он продолжит и в произведениях последних лет:

В снежном, полном веселости мире,
Где алмазная светится высь,
Прямо в грудь мне стреляли, как в тире,
За душой, как за призом, гнались;

Хорошо мне изранили тело
И не взяли за то ни копья,
Безвозмездно мне сердце изъела
Драгоценная ревность моя;

Клевета расстилала мне сети,
Голубевшие как бирюза,
Наилучшие люди на свете
С царской щедростью лгали в глаза.

4-й чтец:

Поэт устоял. Он не пошёл вслед за дорогими для него тенями. Не бросился в сети очередной «литературной моде», не стал сочинителем стихотворных реляций и рифмованных лозунгов. Позднее поэт напишет:

Все меньше тех вещей, среди которых

Я в детстве жил, на свете остается.

Где лампы-«молнии»? Где черный порох?

Где черная вода со дна колодца?

Где «Остров мертвых» в декадентской раме?

Где плюшевые красные диваны?

Где фотографии мужчин с усами?

Где тростниковые аэропланы?

Где Надсона чахоточный трехдольник,

Визитки на красавцах-адвокатах,

Пахучие калоши «Треугольник»

И страусова нега плеч покатых?

Где кудри символистов полупьяных?

Где рослых футуристов затрапезы?

Где лозунги на липах и каштанах,

Бандитов сумасшедшие обрезы?

Где твердый знак и буква «ять» с «фитою»?

Одно ушло, другое изменилось,

И что не отделялось запятою,

То запятой и смертью отделилось.

Я сделал для грядущего так мало,

Но только по грядущему тоскую

И не желаю начинать сначала:

Быть может, я работал не впустую.

А где у новых спутников порука,

Что мне принадлежат они по праву?

Я посягаю на игрушки внука,

Хлеб правнуков, праправнукову славу.

(«Вещи» 1957г.)

2-й чтец:

У Тарковского есть пронзительное стихотворение о первых написанных им строках. Вот в каких условиях они рождались:

Брата старшего убили,
И отец уже ослеп,
Все имущество спустили,
Жили, как в пустой могиле,
Жили-были, воду пили
И пекли крапивный хлеб.

…Первое стихотворенье
Сочинял я, как в бреду:
"Из картошки в воскресенье
Мама испекла печенье!"
Так познал я вдохновенье
В девятнадцатом году.

3-й чтец:

Недопустимо сегодня воспринимать творчество Арсения Тарковского вне исторической перспективы. И мы не имеем права забывать о трагедии , породившей такие привлекательные с своей гармоничности строки:

Мне странно, и душно, и томно,

Мне больно, и кажется мне,

Что стал я ладьей на огромной

Бездомной и темной волне.

И нет мне на свете причала,

И мимо идут времена;

До смерти меня укачала

Чужая твоя глубина.

И стоит ли помнить, что прежде,

Когда еще молод я был,

Я верил какой-то надежде

И берег мой горько любил?

Прилива бездушная сила

Меня увела от земли,

Чтоб соль мои плечи точила

И весел моих не нашли.

Так вот что я голосом крови

В просторе твоем называл:

Доверясь последней любови,

Я привязь мою оборвал.

И сам я не знаю, какие

Мне чудятся связи твои

С недоброй морскою стихией,

Качающей наши ладьи.

Качаясь, уходят под воду,

Где рыбы чуть дышат на дне,

Во мглу, в тишину, в несвободу,

Любовью сужденную мне…

1947

4-й чтец:

Садится ночь на подоконник,
Очки волшебные надев,
И длинный вавилонский сонник,
Как жрец, читает нараспев.

Уходят вверх ее ступени,
Но нет перил над пустотой,
Где судят тени, как на сцене,
Иноязычный разум твой.

Ни смысла, ни числа, ни меры.
А судьи кто? И в чем твой грех?
Мы вышли из одной пещеры,
И клинопись одна на всех.

1-й чтец:

Тарковский принадлежал к трагическому поколению русской поэзии, к которому относились Павел Васильев, Борис Корнилов, Ярослав Смеляков, Александр Твардовский. Часть этого поколения была уничтожена в 1937-1938гг, часть унесена войной. А из уцелевших одни были сломлены, другие ушли в перевод и растворились в нём, и только самые смелые и подлинные остались в поэзии своего времени и перешли в будущее.

2-й чтец:

Свою работу над переводами классической и современной поэзии Средней Азии, Грузии, Армении Тарковский начал ещё в 30-х годах и был одним из тех, кого надолго загнали в перевод. Но у него было много сил, и тяжёлая, самоотверженная работа над переводами не высосала его.

Спи без просыпу, царь природы,

Где твой меч и твои права?

Ах, восточные переводы,

Как болит от вас голова.

«Переводчик» 1960г.

3-й чтец:

В 1940 году Арсений Александрович Тарковский стал членом Союза писателей СССР. К этому времени вышли два авторских сборника переводов Тарковского: «Поэты Чечено-Ингушетии» и «Собрание песен и стихов туркменского поэта Х1Х в. Кемине».

Именно благодаря переведённой Тарковским книге Кемине состоялось его знакомство с Мариной Ивановной Цветаевой. Двух поэтов связывала недолгая, но большая дружба.

4-й чтец:

Удивительные вещи иногда происходят на свете! Спустя десятилетие после своего написания к Тарковскому попало стихотворение, посланное Цветаевой. Однажды, Арсений Александрович прочитал Марине Ивановне своё стихотворение «Я стол накрыл на шестерых…». Марина Цветаева тогда, пребывая в полном одиночестве, написала ответное стихотворение Тарковскому, в котором укорял его за то, что он забыл её – седьмую. Эпиграфом для своего стихотворения Цветаева взяла первую строку стихотворения Тарковского. Можно лишь поразиться, насколько эти два стиха связаны друг с другом.

1-й чтец (юноша):

Стол накрыт на шестерых —
Розы да хрусталь…
А среди гостей моих —
Горе да печаль.

И со мною мой отец,
И со мною брат.
Час проходит. Наконец
У дверей стучат.

Как двенадцать лет назад,
Холодна рука,
И немодные шумят
Синие шелка.

И вино поет из тьмы,
И звенит стекло:
«Как тебя любили мы,
Сколько лет прошло».

Улыбнется мне отец,
Брат нальет вина,
Даст мне руку без колец,
Скажет мне она:

«Каблучки мои в пыли,
Выцвела коса,
И звучат из-под земли
Наши голоса».

Учительница:

"Я стол накрыл на шестерых..."

Все повторяю первый стих
И все переправляю слово:
— «Я стол накрыл на шестерых...»
Ты одного забыл — седьмого.

Невесело вам вшестером.
На лицах — дождевые струи...
Как мог ты за таким столом
Седьмого позабыть — седьмую...

Невесело твоим гостям
Бездействует графин хрустальный.
Печально им, печален — сам,
Непозванная — всех печальней.

Невесело и несветло.
Ах! не едите и не пьете.
— Как мог ты позабыть число?
— Как мог ты ошибиться в счете?

Как мог, как смел ты не понять,
Что шестеро (два брата, третий —
Ты сам — с женой, отец и мать)
Есть семеро — раз я на свете!

Ты стол накрыл на шестерых,
Но шестерыми мир не вымер.
Чем пугалом среди живых —
Быть призраком хочу — с твоими,

(Своими)... Робкая как вор,
О — ни души не задевая! —
За непоставленный прибор
Сажусь незваная, седьмая.

Раз! — опрокинула стакан!
И все, что жаждало пролиться, —
Вся соль из глаз, вся кровь из ран —
Со скатерти — на половицы.

И — гроба нет! Разлуки — нет!
Стол расколдован, дом разбужен.
Как смерть — на свадебный обед,
Я — жизнь, пришедшая на ужин.

...Никто: не брат, не сын, не муж,
Не друг — и всё же укоряю:
— Ты, стол, накрывший на шесть — душ,
Меня не посадивший — с краю.

2-й чтец:

По признанию поэта. Это стихотворение было особенно близко и дорого ему. Начавшаяся война прервала дружбу. Эвакуация занесла М. И. Цветаеву в Елабугу, где она в одиночестве, в состоянии депрессии покончила с собой.

Арсений Александрович о смерти Цветаевой узнал, будучи в эвакуации в Чистополе, и тогда же в ноябре написал несколько стихотворений её памяти, которые, наверное, правильнее назвать не стихотворениями, а плачами.

Зову – не отзывается, крепко спит Марина.
Елабуга, Елабуга, кладбищенская глина.

Твоим бы именем назвать гиблое болото,
Таким бы словом, как засовом, запирать ворота.

Тобою бы, Елабуга, детей стращать немилых,
Купцам бы да разбойникам лежать в твоих могилах.

А на кого дохнула ты холодом лютым?
Кому была последним земным приютом?

Чей слышала перед зарёй возглас лебединый?
Ты слышала последний голос Марины.

Теперь тебе, проклятая, - что ж ты не плачешь? -
Светиться чистым золотом: Марину прячешь!

4-й чтец:

С января 1942 года и по декабрь 1943 Тарковский работал военным корреспондентом газеты 16-й армии «Боевая тревога», через день ходил на передовую, участвовал в военных действиях, был награждён орденом Красной Звезды. Он был тяжело ранен на фронте, чудом остался жив, но ему ампутировали ногу. Тарковский мог погибнуть после войны при очередной волне репрессий, но в 1946 году была уничтожена лишь первая книжка его стихотворений. Поэт держал в руках сверстку, книгу почти успели отпечатать, и вдруг… Жданов разгромил Зощенко и Ахматову, и книжку Тарковского как безыдейную отправили под нож. Тяжелая травма для поэта, к сорока годам решившего наконец предстать перед читателями. Настолько тяжелая, что он долгие годы и слышать не хотел о возможности публиковать свои стихотворения. До 1962 года он писал в стол.

Опять возвратился к работе над переводами.

1-й чтец:

В 1946 г. Тарковского приглашают на работу в Союз Писателей Туркмении, и с этого года он с женой жил в Ашхабаде.

2 -й чтец:

Первый сборник стихов, он написал «Первый снег», вышел в 1962 году, когда А. А. Тарковскому было 55 лет. Редчайший случай в литературе – в таком зрелом возрасте. И сразу же Арсений Тарковский по праву занял значительное место в современной русской поэзии. Анна Ахматова, прочитав сборник «Первый снег» сначала поздравила автора, а потом позвонила и сказала, что если теперь, не дай Бог, с ним что-нибудь случится то ей будет жаль его гораздо больше.

3-й чтец:

Попытка Тарковского выпустить книгу не удавалась по следующей причине. Редактор Бородин, собиравшийся выпустить книгу его стихов, которая уже была в наборе, был снят с работы. И новый редактор даёт рукопись на новую рецензию. К сожалению, литературный критик Е. Книрович оказался не на высоте: подчеркнув, что Тарковский – талантливый поэт, причислила его к тому, как она выразилась «чёрному пантеону», к которому принадлежал «расстрелянный Гумилёв, а также Ахматова, Мандельштам, Ходасевич…». Книжку зарубили.

4-й чтец:

Свет зажгу, на чернильные пятна
Погляжу и присяду к столу, —
Пусть поёт, как сверчок непонятно,
Электрический счётчик в углу.

Я возьмусь за работу ночную,
И пускай их до белого дня
Обнимаются напропалую,
Пьют вино, кто моложе меня.

Что мне в том? Непочатая глыба,
На два века труда предо мной.
Может, кто-нибудь скажет спасибо
За постылый мой подвиг ночной.

1-й чтец:

Почти каждая книга Арсения Тарковского являлась заметным событием в литературе: «Земле-земное» /1966/. «Вестник» /1969/, «Стихотворения» /1974/, «Зимний день» /1980/, «Избранное: Стихотворения. Поэмы. Переводы» /1929-1979/ и последние – «Быть самим собой» и с грустным названием «От юности до старости», вышедших в 1987 г.

Учитель:

Стихи мои, птенцы, наследники,
Душеприказчики, истцы,
Молчальники и собеседники,
Смиренники и гордецы!

Я сам без роду и без племени
И чудом вырос из-под рук,
Едва меня лопата времени
Швырнула на гончарный круг.

Мне вытянули горло длинное,
И выкруглили душу мне,
И обозначили былинные
Цветы и листья на спине,

И я раздвинул жар берёзовый,
Как заповедал Даниил,
Благословил закат свой розовый
И как пророк заговорил.

Скупой, охряной, неприкаянной
Я долго был землёй, а вы
Упали мне на грудь нечаянно
Из клювов птиц, из глаз травы.

2-й чтец:

Издавна одним из способов выявления отношения бытия к небытию стала для поэтов любовь. Любовь не нуждается в высоких словах. Она – не на контурах, она поднимает всё вокруг себя, возвеличивая всех, кто познал её.

Вечерний, сизокрылый,
Благословенный свет!
Я словно из могилы
Смотрю тебе вослед.

Благодарю за каждый
Глоток воды живой,
В часы последней жажды
Подаренный тобой,

За каждое движенье
Твоих прохладных рук,
За то, что утешенья
Не нахожу вокруг,

За то, что ты надежды
Уводишь, уходя,
И ткань твоей одежды
Из ветра и дождя.

3-й чтец:

И не важно к кому обращается поэт: женщина ли вошла в жизнь вечерним светом или закатная прохлада прикоснулась ласково, словно руки любимой…

Непривычно и целомудренно звучат в поэзии наших дней строки Тарковского. Обращённые к женщине:

Свиданий наших каждое мгновенье
Мы праздновали, как богоявленье,
Одни на целом свете. Ты была
Смелей и легче птичьего крыла,
По лестнице, как головокруженье,
Через ступень сбегала и вела
Сквозь влажную сирень в свои владенья
С той стороны зеркального стекла.

Когда настала ночь, была мне милость
Дарована, алтарные врата
Отворены, и в темноте светилась
И медленно клонилась нагота,
И, просыпаясь: «Будь благословенна!» —
Я говорил и знал, что дерзновенно
Мое благословенье: ты спала,
И тронуть веки синевой вселенной
К тебе сирень тянулась со стола,
И синевою тронутые веки
Спокойны были, и рука тепла.

А в хрустале пульсировали реки,
Дымились горы, брезжили моря,
И ты держала сферу на ладони
Хрустальную, и ты спала на троне,
И — боже правый! — ты была моя.
Ты пробудилась и преобразила
Вседневный человеческий словарь,
И речь по горло полнозвучной силой
Наполнилась, и слово ты раскрыло
Свой новый смысл и означало царь.

На свете все преобразилось, даже
Простые вещи — таз, кувшин,- когда
Стояла между нами, как на страже,
Слоистая и твердая вода.

Нас повело неведомо куда.
Пред нами расступались, как миражи,
Построенные чудом города,
Сама ложилась мята нам под ноги,
И птицам с нами было по дороге,
И рыбы подымались по реке,
И небо развернулось пред глазами…
Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.

4-й чтец:

Лучше я побуду в коридоре,—
Что мне делать в комнате твоей?
Пусть глядит неприбранное горе
Из твоих незапертых дверей.

Угол, где стояли чемоданы,
Осторожной пылью занесло.
День опустошенный, тюль туманный,
Туалетное стекло.

Будут гости — не подай и вида,
Что ушла отсюда навсегда:
Все уйдут — останется обида,
Все пройдет — останется беда.

Тихо-тихо, лишь настороженный
Женский голос плачет за стеной,
Дальний голос, голос раздраженный
В нетерпенье плачет надо мной:

— Никому на свете не завидуй,
Я тебя забыла навсегда,
Сердце есть — пускай сожжет обиду,
Пусть в крови перегорит беда.

1938

1-й чтец:

В последних стихах Арсения Тарковского - поэта с болью, замечающему: «Меркнет зрение, сила моя – два незримых алмазных копья» // Глохнет слух, полный давнего грома // И дыхание отчего дома» - всё дороже становятся воспоминания младенчества и отрочества, всё роднее, милее каждый миг из прожитых на белом свете, каждый миг, уводящий в дальнюю даль».

2-й чтец:

Ведь только здесь, в этой прекрасной исчезающей яви, можно осуществить себя с такой полнотой и несомненностью, когда не будет страшен путь «в аорту, неведомо чью. наугад», когда исполнится сказанное с пророческой верою:

Меркнет зрение — сила моя,
Два незримых алмазных копья;
Глохнет слух, полный давнего грома
И дыхания отчего дома;
Жестких мышц ослабели узлы,
Как на пашне седые волы;
И не светятся больше ночами
Два крыла у меня за плечами.

Я свеча, я сгорел на пиру.
Соберите мой воск поутру,
И подскажет вам эта страница,
Как вам плакать и чем вам гордиться
Как веселья последнюю треть
Раздарить и легко умереть,
И под сенью случайного крова
Загореться посмертно, как слово.

3-й чтец:

Арсений Александрович Тарковский умер в начале июня 1989 г. умер поэт Арсений Тарковский. Умер последний представитель Серебряного века русской литературы.

О смерти Тарковского не сообщило телевидение, о ней не было в газетах. Была горстка людей, понимающих, что умер один из последних хранителей национальной культуры и нравственности.

/фрагмент из к/ф «Зеркало», читает стих-е Арсений Тарковский/

4-й чтец:

И ещё о чём нельзя не сказать. Далеко не все знают, что великий кинорежиссёр ХХ века Андрей Тарковский сын поэта. В его фильмах звучат стихи отца. Которые читает сам Арсений Тарковский, узнаваема его биография, атмосфера родительского дома, различима даже музыка, любимая отцом.

Время летит стремительно, многое останется и забудется, а эти два имени – отца и сына – останутся навсегда.

/Звучит песня на слова А. Тарковского

«Вот и лето прошло…» в исполнении Софии Ротару/

Вот и лето прошло,
Словно и не бывало.
На пригреве тепло.
Только этого мало.

Всё, что сбыться могло,
Мне, как лист пятипалый,
Прямо в руки легло.
Только этого мало.

Понапрасну ни зло,
Ни добро не пропало,
Всё горело светло.
Только этого мало.

Жизнь брала под крыло,
Берегла и спасала.
Мне и вправду везло.
Только этого мало.

Листьев не обожгло,
Веток не обломало…
День промыт, как стекло.
Только этого мало.

***

В магазине меня обсчитали:
Мой целковый кассирше нужней.
Но каких несравненных печалей
Не дарили мне в жизни моей:

В снежном, полном веселости мире,
Где алмазная светится высь,
Прямо в грудь мне стреляли, как в тире,
За душой, как за призом, гнались;

Хорошо мне изранили тело
И не взяли за то ни копья,
Безвозмездно мне сердце изъела
Драгоценная ревность моя;

Клевета расстилала мне сети,
Голубевшие как бирюза,
Наилучшие люди на свете
С царской щедростью лгали в глаза.

Был бы хлеб. Ни богатства, ни славы
Мне в моих сундуках не беречь.
Не гадал мой даритель лукавый,
Что вручил мне с подарками право
На прямую свободную речь.

Вещи

Все меньше тех вещей, среди которых

Я в детстве жил, на свете остается.

Где лампы-«молнии»? Где черный порох?

Где черная вода со дна колодца?

Где «Остров мертвых» в декадентской раме?

Где плюшевые красные диваны?

Где фотографии мужчин с усами?

Где тростниковые аэропланы?

Где Надсона чахоточный трехдольник,

Визитки на красавцах-адвокатах,

Пахучие калоши «Треугольник»

И страусова нега плеч покатых?

Где кудри символистов полупьяных?

Где рослых футуристов затрапезы?

Где лозунги на липах и каштанах,

Бандитов сумасшедшие обрезы?

Где твердый знак и буква «ять» с «фитою»?

Одно ушло, другое изменилось,

И что не отделялось запятою,

То запятой и смертью отделилось.

Я сделал для грядущего так мало,

Но только по грядущему тоскую

И не желаю начинать сначала:

Быть может, я работал не впустую.

А где у новых спутников порука,

Что мне принадлежат они по праву?

Я посягаю на игрушки внука,

Хлеб правнуков, праправнукову славу.

1957 г.

Жили-были

Вся Россия голодала,
Чуть жила на холоду,
Граммофоны, одеяла,
Стулья, шапки, что попало
На пшено и соль меняла
В девятнадцатом году.

Брата старшего убили,
И отец уже ослеп,
Все имущество спустили,
Жили, как в пустой могиле,
Жили-были, воду пили
И пекли крапивный хлеб.

Мать согнулась, постарела,
Поседела в сорок лет
И на худенькое тело
Рвань по-нищенски надела;
Ляжет спать – я то и дело:
Дышит мама или нет?

Гости что-то стали редки
В девятнадцатом году.
Сердобольные соседки
Тоже, будто птицы в клетке
На своей засохшей ветке,
Жили у себя в аду.

Но картошки гниловатой
Нам соседка принесла
И сказала:
– Как богато
Жили нищие когда-то.
Бог Россию виноватой
Счел за Гришкины дела.

Вечер был. Сказала:
– Ешьте! -
Подала лепешки мать.
Муза в розовой одежде,
Не являвшаяся прежде,
Вдруг предстала мне в надежде
Не давать ночами спать.

Первое стихотворенье
Сочинял я, как в бреду:
"Из картошки в воскресенье
Мама испекла печенье!"
Так познал я вдохновенье
В девятнадцатом году.

1976

«Мне странно, и душно, и томно…»^*

Мне странно, и душно, и томно,

Мне больно, и кажется мне,

Что стал я ладьей на огромной

Бездомной и темной волне.

И нет мне на свете причала,

И мимо идут времена;

До смерти меня укачала

Чужая твоя глубина.

И стоит ли помнить, что прежде,

Когда еще молод я был,

Я верил какой-то надежде

И берег мой горько любил?

Прилива бездушная сила

Меня увела от земли,

Чтоб соль мои плечи точила

И весел моих не нашли.

Так вот что я голосом крови

В просторе твоем называл:

Доверясь последней любови,

Я привязь мою оборвал.

И сам я не знаю, какие

Мне чудятся связи твои

С недоброй морскою стихией,

Качающей наши ладьи.

Качаясь, уходят под воду,

Где рыбы чуть дышат на дне,

Во мглу, в тишину, в несвободу,

Любовью сужденную мне…

1947

Садится ночь на подоконник,
Очки волшебные надев,
И длинный вавилонский сонник,
Как жрец, читает нараспев.

Уходят вверх ее ступени,
Но нет перил над пустотой,
Где судят тени, как на сцене,
Иноязычный разум твой.

Ни смысла, ни числа, ни меры.
А судьи кто? И в чем твой грех?
Мы вышли из одной пещеры,
И клинопись одна на всех.

Явь от потопа до Эвклида
Мы досмотреть обречены.
Отдай - что взял; что видел - выдай!
Тебя зовут твои сыны.

И ты на чьем-нибудь пороге
Найдешь когда-нибудь приют,
Пока быки бредут, как боги,
Боками трутся на дороге
И жвачку времени жуют.

Переводчик

Шах с бараньей мордой — на троне.

Самарканд — на шахской ладони.

У подножья — лиса в чалме

С тысячью двустиший в уме.

Розы сахаринной породы,

Соловьиная пахлава,

Ах, восточные переводы,

Как болит от вас голова.

Полуголый палач в застенке

Воду пьет и таращит зенки.

Все равно. Мертвеца в рядно

Зашивают, пока темно.

Спи без просыпу, царь природы,

Где твой меч и твои права?

Ах, восточные переводы,

Как болит от вас голова.

Да пребудет роза редифом,

Да царит над голодным тифом

И соленой паршой степей

Лунный выкормыш — соловей.

Для чего я лучшие годы

Продал за чужие слова?

Ах, восточные переводы,

Как болит от вас голова.

Зазубрил ли ты, переводчик,

Арифметику парных строчек?

Каково тебе по песку

Волочить старуху-тоску?

Ржа пустыни щепотью соды

Ни жива шипит, ни мертва.

Ах, восточные переводы,

Как болит от вас голова.

1960

Стол накрыт на шестерых

Стол накрыт на шестерых —
Розы да хрусталь…
А среди гостей моих —
Горе да печаль.

И со мною мой отец,
И со мною брат.
Час проходит. Наконец
У дверей стучат.

Как двенадцать лет назад,
Холодна рука,
И немодные шумят
Синие шелка.

И вино поет из тьмы,
И звенит стекло:
«Как тебя любили мы,
Сколько лет прошло».

Улыбнется мне отец,
Брат нальет вина,
Даст мне руку без колец,
Скажет мне она:

«Каблучки мои в пыли,
Выцвела коса,
И звучат из-под земли
Наши голоса».

1940 г.

Марина Цветаева
"Я стол накрыл на шестерых..."

Все повторяю первый стих
И все переправляю слово:
— «Я стол накрыл на шестерых...»
Ты одного забыл — седьмого.

Невесело вам вшестером.
На лицах — дождевые струи...
Как мог ты за таким столом
Седьмого позабыть — седьмую...

Невесело твоим гостям
Бездействует графин хрустальный.
Печально им, печален — сам,
Непозванная — всех печальней.

Невесело и несветло.
Ах! не едите и не пьете.
— Как мог ты позабыть число?
— Как мог ты ошибиться в счете?

Как мог, как смел ты не понять,
Что шестеро (два брата, третий —
Ты сам — с женой, отец и мать)
Есть семеро — раз я на свете!

Ты стол накрыл на шестерых,
Но шестерыми мир не вымер.
Чем пугалом среди живых —
Быть призраком хочу — с твоими,

(Своими)... Робкая как вор,
О — ни души не задевая! —
За непоставленный прибор
Сажусь незваная, седьмая.

Раз! — опрокинула стакан!
И все, что жаждало пролиться, —
Вся соль из глаз, вся кровь из ран —
Со скатерти — на половицы.

И — гроба нет! Разлуки — нет!
Стол расколдован, дом разбужен.
Как смерть — на свадебный обед,
Я — жизнь, пришедшая на ужин.

...Никто: не брат, не сын, не муж,
Не друг — и всё же укоряю:
— Ты, стол накрывший на шесть — душ,
Меня не посадивший — с краю.

6 Марта 1941

С января 1942 года и по декабрь 1943 Тарковский работал военным корреспондентом газеты 16-й армии «Боевая тревога», через день ходил на передовую, участвовал в военных действиях, был награждён орденом Красной Звезды. Он был тяжело ранен на фронте, чудом остался жив, но ему ампутировали ногу. Тарковский мог погибнуть после войны при очередной волне репрессий, но в 1946 году была уничтожена лишь первая книжка его стихотворений. Поэт держал в руках сверстку, книгу почти успели отпечатать, и вдруг… Жданов разгромил Зощенко и Ахматову, и книжку Тарковского как безыдейную отправили под нож. Тяжелая травма для поэта, к сорока годам решившего наконец предстать перед читателями. Настолько тяжелая, что он долгие годы и слышать не хотел о возможности публиковать свои стихотворения. До 1962 года он писал в стол. Писал и о Цветаевой:

Отец и сын Тарковские (фото из интернета)

Меркнет зрение - сила моя...

Как на пашне седые волы;

И не светятся больше ночами

Два крыла у меня за плечами.

Я свеча, я сгорел на пиру.

Соберите мой воск поутру,

И подскажет вам эта страница,

Как вам плакать и чем вам гордиться,

Как веселья последнюю треть

Раздарить и легко умереть,

И под сенью случайного крова

Загореться посмертно, как слово.

К стихам

Стихи мои, птенцы, наследники,
Душеприказчики, истцы,
Молчальники и собеседники,
Смиренники и гордецы!

Я сам без роду и без племени
И чудом вырос из-под рук,
Едва меня лопата времени
Швырнула на гончарный круг.

Мне вытянули горло длинное,
И выкруглили душу мне,
И обозначили былинные
Цветы и листья на спине,

И я раздвинул жар березовый,
Как заповедал Даниил,
Благословил закат свой розовый
И как пророк заговорил.

Скупой, охряной, неприкаянной
Я долго был землей, а вы
Упали мне на грудь нечаянно
Из клювов птиц, из глаз травы.

***

Лучше я побуду в коридоре, —
Что мне делать в комнате твоей?
Пусть глядит неприбранное горе
Из твоих незапертых дверей.

Угол, где стояли чемоданы,
Осторожной пылью занесло.
День опустошенный, тюль туманный,
Туалетное стекло.

Будут гости — не подай и вида,
Что ушла отсюда навсегда:
Все уйдут — останется обида,
Все пройдет — останется беда.

Тихо-тихо, лишь настороженный
Женский голос плачет за стеной,
Дальний голос, голос раздраженный
В нетерпенье плачет надо мной:

— Никому на свете не завидуй,
Я тебя забыла навсегда,
Сердце есть — пускай сожжет обиду,
Пусть в крови перегорит беда.

1938

Первые свидания

Свиданий наших каждое мгновенье
Мы праздновали, как богоявленье,
Одни на целом свете. Ты была
Смелей и легче птичьего крыла,
По лестнице, как головокруженье,
Через ступень сбегала и вела
Сквозь влажную сирень в свои владенья
С той стороны зеркального стекла. Когда настала ночь, была мне милость
Дарована, алтарные врата
Отворены, и в темноте светилась
И медленно клонилась нагота,
И, просыпаясь: «Будь благословенна!» —
Я говорил и знал, что дерзновенно
Мое благословенье: ты спала,
И тронуть веки синевой вселенной
К тебе сирень тянулась со стола,
И синевою тронутые веки
Спокойны были, и рука тепла. А в хрустале пульсировали реки,
Дымились горы, брезжили моря,
И ты держала сферу на ладони
Хрустальную, и ты спала на троне,
И — боже правый! — ты была моя.
Ты пробудилась и преобразила
Вседневный человеческий словарь,
И речь по горло полнозвучной силой
Наполнилась, и слово ты раскрыло
Свой новый смысл и означало царь. На свете все преобразилось, даже
Простые вещи — таз, кувшин,- когда
Стояла между нами, как на страже,
Слоистая и твердая вода. Нас повело неведомо куда.
Пред нами расступались, как миражи,
Построенные чудом города,
Сама ложилась мята нам под ноги,
И птицам с нами было по дороге,
И рыбы подымались по реке,
И небо развернулось пред глазами…
Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.

***

Вечерний, сизокрылый,
Благословенный свет!
Я словно из могилы
Смотрю тебе вослед.

Благодарю за каждый
Глоток воды живой,
В часы последней жажды
Подаренный тобой,

За каждое движенье
Твоих прохладных рук,
За то, что утешенья
Не нахожу вокруг,

За то, что ты надежды
Уводишь, уходя,
И ткань твоей одежды
Из ветра и дождя.

Ночная работа (песня)

Свет зажгу, на чернильные пятна
Погляжу и присяду к столу, —
Пусть поет, как сверчок непонятно,
Электрический счетчик в углу.

Пусть голодные мыши скребутся,
Словно шастать им некогда днем,
И часы надо мною смеются
На дотошном наречье своем, —

Я возьмусь за работу ночную,
И пускай их до белого дня
Обнимаются напропалую,
Пьют вино, кто моложе меня.

Что мне в том? Непочатая глыба,
На два века труда предо мной.
Может, кто-нибудь скажет спасибо
За постылый мой подвиг ночной.