Крымские легенды. Культура добрососедства.

О СКАЛЕ ЯВЛЕНИЯ СВЯТОГО ГЕОРГИЯ

(крымская легенда)

Недалеко от мыса Фиолент высится в море небольшая скала. Ничем как будто не примечательна эта скала, но вот о чем рассказывает легенда.

Команда небольшого торгового судна таврических гре­ков во время плавания по Черному морю вблизи обрыви­стых берегов мыса Фиолент была застигнута небывалой для этих мест бурей. Страшный шторм обрушился на ма­ленькое суденышко мужественных греков. Свирепый шква­листый ветер порвал в клочья все паруса, поломал стройные мачты и сорвал надежный руль. Темные и тяже­лые тучи спустились низко над бушующими волнами, за­крыв весь горизонт. Гигантские разъяренные волны в неукротимой ярости обрушились на палубу и стали нести корабль на высокий невидимый скалистый берег. Видя не­избежную гибель, команда судна бросилась на колени с ве­рою и молитвою. Они подняли руки к небу и стали горячо молиться, обращаясь к Святому Великомученику Георгию Победоносцу: «О Святой Георгий, наш покровитель, помо­ги нам, спаси нас от неминуемой гибели». Услышав сер­дечные вопли погибающих, Святой Георгий явился перед молящимися, весь в сиянии, из кромешной темноты на не­большой скале в море у берега. Он, воздев руки к небесам, обратился к самому Богу, и его призыв был услышан – буря тотчас же стихла. Избавленные от верной гибели, греки взобрались на эту скалу и там обрели икону Велико­мученика Святого Георгия. Они увидели невдалеке высо­кий скалистый берег и перебрались на него со скалы, взяв с собой икону. В благодарность за свое счастливое спасение они основали в ближайшей пещере на берегу напротив скалы, где явился Святой Георгий, пещерный храм и уста­новили там приобретенную икону. Наиболее набожные греки поселились здесь же навсегда, образовав братию. Ус­троившись жить, они не забывали о своем верном спасите­ле, каждодневно молились Святому Георгию и неустанно трудились, возводя жилые постройки, хозяйственные поме­щения и ведя образцовое хозяйство.

ТИХИЙ ЗВОН

(крымская легенда)

Сказание о Карадагском монасты­ре, не имевшем по бедности колоко­лов, и звоне св. Стефана и поныне жи­вёт среди рыбаков. Впервые услышали этот звон с моря, когда правитель стра­ны – Анастас освободил невинно осуж­денного.

Отвесными скалами и пропастями надвинулся Карадаг на беспокойное море, хотел задавить его своей тяжес­тью и засыпать тысячью подводных камней. Как разъяренная, бросается волна к подножью горного великана, белой пе­ной вздымается на прибрежные скалы и в бессилии проникнуть в жилище земли сбегает в морские пучины. Дышит мощью борьбы суровый Ка­радаг, гордой песнью отваги шумят чер­ные волны, красота тихой глади редко заглянет в изгиб берегов. Только там, где зеленым откосом сползает ущелье к заливу, чаще веет ми­ром покоя, светлей глубина синих вод, манит негой и лаской приветливый берег. Обвил виноград в этом месте серые камни развалин древнего храма, жел­тый шиповник смешался с пунцовым пионом, и широкий орех тенит усталого прохладой в знойный день.

В светлые ночи встают из развалин виденья давних лет; церковная песня чудится в легком движении отлива; точ­но серебрится в лунных лучах исчез­нувший крест. Из ущелья, в белых пятнах тумана, выходят тени людей. В черных впади­нах скал зажигает светлячок пасхаль­ные свечи. Шелестят по листве голоса неясною сказкой. Мир таинственных грёз подходит к миру видений, и для чистой души в сочетаньях правдивых исчезает грань мест и времен.

Огромный корабль отделяется от скал и идет в зыбь волны. На корме у него, в ореоле лучей, - уходящий на мученический подвиг святитель Сте­фан. Отразились лучи по волне серебристым отсветом. Оглянулся святитель на землю: за­темнилась гора, черной мантией ук­рыл Карадаг глубины пропастей, чер­ной дымкой задернулись воды залива. Молился Стефан. Легкий бриз доно­сил до земли святые слова, и внимали им тени у развалины храма. Но вот из толпы отделилась одна тень. Свет звезды побежал по мечу правителя Фул – Анастаса. Со скалы взмахнул крылами мощный орел; со­дрогнулся рой видений.

Из пещеры вылетела сова. Разда­лось погребальное пение оттуда, и плачевной волной понеслось. Догора­ющий свет, отголосок костра рыбаков, по тропинке скользнули. На ней промелькнула ещё одна тень – святого старца. Плакал старец – в Светлую ночь совершилось в Фулах убийство.

• Кто убил?

• Зачем?

Неизвестно. И осудил правитель Анастас на смерть неповинного.

В ту же минуту оборвались откуда-то камни, долго бежали по кручам ов­рага; в шорохе их был слышен неявст­венный ропот. Над скалой загорелась красным светом звезда, отразилась багрянцем в заливе, упала тонким лучом на шип диких роз и кровинкой казалась в пи­оне. И вздрогнула тень Анастаса, опус­тила свой меч. Скатилась с пиона кро­винка, взвилась белая чайка с утеса, понеслась над горой в предчувствии, что откроются двери Фулской тюрьмы и выпустят невинного на волю.

Зажглась в небесах звездная сеть, белым светом обвила луна Карадаг, оделась гора в ризу блеска от отсвета звезд. Заискрилось море миллионом ог­ней. По зыби морской, от развалин ста­ринного храма, развернулся ковер бриллиантов и над ним хоровод свет­лых душ, в прозрачном венце облаков, пел пасхальный канон:

Христос анэстеси! Христос вос­крес!

На мгновение мелькнул в уходящей дали Стефанов корабль и оттуда, где он исчез, понесся волной тихий пас­хальный звон. Радость Светлого дня доносил ти­хий звон до земли. Перекатами эха был подхвачен в горах Карадага, пе­рекинут на север неясной мечтой. У костра пробудил рыбаков. И исчез мир видений.

Говорят, и поныне в Пасхальную ночь у берегов Карадага слышен ти­хий звон.

ХОДЖА НАСРЕДДИН И ЕГО СОСЕДИ

(крымская быль)

Приобрел Насреддин дом в Крыму. Дом был хотя и маленький, но светлый и сухой. В саду росли яблоки, гру­ши, инжир, алыча, ки­зил. По улице соседями оказались армяне, гре­ки, караимы, крымча­ки, крымские татары, турки.

Никого из них не обидел Насреддин. Всех пригласил на новосе­лье. Чебуреки и шаш­лыки приготовил, вино выставил, души­стый чай заварил. Как будто всем оста­лись довольны гости. Но только почуял Ходжа Насреддин из их разговоров, что нет среди них мира и лада.

Да и на базаре заметил, что мусуль­мане избегают покупать что-либо у хрис­тиан, а те в свою очередь проходят мимо мусульманского продавца. Ходжа не час­то ходил на рынок, не такой он был бога­тый, чтобы без дела на базаре толкаться. Целыми днями он трудился на своём уча­стке, ибо хорошо помнил, что "на той зем­ле, где твой пролился пот, не только про­со, но и золото растёт".

Со всеми в мире жил Насреддин, и не зарастала травой к нему дорога его сосе­дей. Каждому старался помочь человеко­любивый Ходжа. И поэтому вскоре про­слыл в городке мудрым, задушевным, честным и трудолюбивым человеком.

Но собрались тёмные тучи над горо­дом. Вспыхнула на рынке драка между греком, продававшим изюм, и торговцем кишмиша турком. На помощь драчунам пришли единоверцы. Побоище с базара перешло на улицы городка. Зазвенели окна домов, заплакали и закричали дети и женщины. Обезумевшие люди избивали невин­ных. Уничтожали их скарб, на разных языках призывали одного и того же Бога.

Докатилась драка и до двора Насреддина. Перед входом в него он встал, держа в руках не палку и ружьё, а тяжё­лый, блестящий от по­стоянной работы кет­мень. Подняв это ору­жие земледельца над головой, закричал Ход­жа: "Люди! Соседи! Опомнитесь! Разве не ходите вы по одной земле? Разве не ды­шите одним воздухом? Разве не греет вас одно и то же солнце? Разве фрукты и ово­щи, выращенные мусульманами, имеют другой вкус, чем плоды христиан? Пере­станьте ссориться и драться! Вот перед входом в мой двор фонтан, омойте свои руки, войдите в дом, сядьте в тень под ореховым деревом, попробуйте плодов моего сада".

Велик был авторитет Насреддина, опомнились и успокоились люди. Вошли в его двор. Расположились по обеим сто­ронам постеленного на траве ковра и воз­дали должное угощению хозяина, прело­мив "хлеб дружбы". Белобородые стари­ки – аксакалы решили забрать товар у зачинщиков ссоры, продавцов вяленого винограда, перемешать изюм с кишми­шем и ребятишкам раздать. И впредь ссор и драк не допускать, И всех людей, неза­висимо от веры и положения, уважать.

МОРСКОЕ СЕРДЦЕ

(крымская легенда)

Однажды в море купались два брата. Вот старший, когда искупался, к берегу тихо поплыл, а младший – от берега дальше и дальше.

И полюбила морская волна отважного брата: взяла, обняла его крепко и тянет к себе на дно, в подводное царство мор­ское.

Сопротивляется хлопец, кричит, зовет на помощь брата родного. А старший боится плыть. Думает: «Там глубоко, еще утону вместе с ним!»

• Ой, братец мой милый! Ой, братец любимый, спасай! — последний раз вы­нырнул хлопец, слезы роняя.

• Пускай тебя Господь спасает, — трусливо промолвил старший, а сам не посмел и взглянуть, как брат утопает, и к берегу быстро гребет, на камень влеза­ет.

Волна рассердилась и погналась за трусом, догнала, снесла его в море и пото­пила.

Меньшего брата морская царица на дне приютила. И слезы его превратились в сверкающий жемчуг, а кудри — в корал­лы.

А старшего брата рыбы и раки дотла растащили. Лишь к сердцу никто не хотел прикоснуться: таким было мерзким это трусливое сердце.

С тех пор появилось в море то сердце. Робко, украдкой плывет, скользкое, хлад­ное, жгучее, как крапива, вяло оно шеве­лится, подрагивает, и нет от него даже тени – прозрачное.

А море брезгает сердцем: на берег его бросает и там оно гибнет бесследно.

СОСНОВОЕ ДЕРЕВО И ЖАВОРОНОК

(крымскотатарское предание)

С приходом осени листья деревьев, по­желтев, опадать начинают. Птицы в теплые страны улетать собираются. Одно лишь со­сновое дерево не меняет густо-зеленый на­ряд. Оно и летом, и зимою зеленое стоит. Почему же так происходит?

Еще до нынешних времен случилось од­ной зиме очень рано прийти. Все птицы в теплые страны отправились. Мелкие пта­хи, взобравшись на большие спины журав­лей, с ними улетели.

Бурундуки, мыши, медведи, испугав­шись холодов, в норы попрятались. Другие же звери вместе наступление зимы встре­чают. Только жаворонок один посреди сте­пи остался. Одно его крылышко слабым оказалось. Затаился он в степной поросли, и в думу погрузился.

— Крыло у меня слабое. В зимнюю сту­жу пропасть можно. От такой беды придет­ся самому средство искать, — говорит. — Пойду-ка я в лес, где-нибудь в дупле дерева спрятавшись, защищу себя от холо­да. Так подумал он и в сторону леса от­правился.

Придя к лесу, увидел он большое желу­девое дерево и говорит ему:

— Желудевое дерево, прошу тебя, пусти меня в свое дупло перезимовать.

— Ну-ка, всю зиму мои семена есть будешь. Что же я тогда посею на землю? — сказало дерево и не приняло птаху.

Идет птаха вдоль лесной опушки. Смот­рит, на речном берегу, над шумно бегущим потоком, прильнув к воде своими ветвями, ивовое дерево стоит.

— Прекрасная ива, хотя бы ты приголубь меня, спаси меня от мороза, — говорит.

А ива ему;

— Целыми днями веду я с рекою бесе­ды, поверяю ей свои секреты, не мешай мне, иди отсюда, — говорит.

Закручинившись, идет птаха в самую гу­щу леса. Тут перед ним сосновое дерево стало и говорит:

— Куда идешь, жаворонок? Скоро холо­да настанут, замерзнешь.

— Куда иду, не знаю и сам, с друзьями не смог улететь. В лес пришел.

— Раз так, среди моих ветвей поживи. Как смогу, от морозов тебя защитить постараюсь, — говорит, наклоняя к земле свои ветви, и, собрав их в одном месте, для птахи укрытие делает. — Ты не бойся, я тебя всю зиму своими семенами кормить буду.

— Благодарю тебя, милостивое дере­во, — говорит птаха.

Задули холодные ветры. От дыхания Де­да Мороза, перед тем, как осыпаться, по­желтели листья деревьев.

Дед Мороз:

— Кроме соснового дерева, все листья деревьев опадут, — говорит.

Вот с тех пор сосновое дерево зимой и летом стоит зеленое.

ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ

(библейская легенда)

Людей на земле было много. Они жили, где кому понравится, одни в од­ном, другие в другом месте.

Вы, дети, разумеется, знаете, что одни люди говорят по-французски, дру­гие по-немецки. Мы говорим по-русски. В древнее время было совсем иначе. Тогда все люди говорили на одном языке.

Но с течением времени, когда стали возникать между потомками Ноя раз­ные несогласия, так что им нужно было разойтись на далекие расстояния друг от друга, племена Хамовы, более других опасавшиеся такого рассеяния, вздумали помешать ему. С явною гордостью они определили: «Построим город, а посредине города поставим большую, высокую башню». Эта башня (столп) должна быть высока, чтобы касалась небес и чтобы видна была от всех мест земли. Когда люди увидят потом эту высокую башню, то подумают: «Да, должно быть, это были очень умные и искусные люди, что построили такую башню. И мы тогда прославимся!» (Сделаем себе имя).

Прочие племена, кроме Евера, согла­сились на такую постройку. Стали де­лать и обжигать кирпич, привозить каменья, известь, и постройка началась. «Выше строить! Еще выше!» — постоян­но говорили люди. Построивши поря­дочную часть, они все-таки твердили:

«Как бы нам построить башню еще выше, чтобы нам больше было славы». Но это предприятие было неугодно Богу, который видел, что люди делают башню из одной гордости, вопреки его намерениям и притом взялись за деле несбыточное, и Он не позволил им продолжать постройку. Послушайте же, что сделал Бог. Однажды утром вышли каменщики и плотники на работу. И вдруг перестали понимать друг друга.

Маляр кричит: — Краска кончилась!

А у него получается: — Номорпэнт!

— Ничего не понимаю! — кричит ему снизу другой.

А получается: — Эенеком пренепа!

И по всему Вавилону раздаются сло­ва, понятные одним и непонятные дру­гим:

— Виндадоры!

— Маракири!

— Бобэоби!

• Дзын!

Как же работать, когда не понимают люди друг друга! Стали люди ссориться, браниться, дошло дело и до драки; уви­дели они, что никакого толку не будет, что им не окончить работы, и бросили свою постройку. Потом вскоре разбре­лись в разные стороны. Так Бог не бла­гословил этого дела и смешал язык людей за то, что они сделались очень горды и постройку начали из одной гордости, а не из нужды и не для пользы.

Долго стояла эта непостроенная баш­ня. Но мало-помалу она развалилась; а сам город, где она стояла, назван был Вавилоном, то есть смешением.

Бог, дети, не любит гордых. Гордым он противится, а к смиренным мило­стив.

ВАСИЛЁК

(славянская легенда)

В давние-давние времена жила-была на нашей земле добрая старая женщина. Од­на вырастила она на счастье себе и на радость людям единственного сына Васи­лия.

Красив, строен, высок и статен был юноша: золотые кудри спускались до са­мых плеч, глаза были синие-синие, как весеннее небушко, и рубаху носил он бе­лую, льняную, расшитую по вороту голу­быми цветочками.

Больше всего на свете любил Василий свою добрую, нежную матушку, вскормившую и воспитавшую его. А еще он любил родную землю и труд пахаря-хлебороба: любил весною пахать и сеять, поздним летом жать налитые солнцем колосья, а осенью свозить рожь на мельницу и ра­довать матушку полным ларем муки.

Однажды в жаркий день усталый юноша подошел к реке умыться, и увидела его русалка. Полюбила она могучего пахаря, да и он, увидев ее, красавицу, всю в белых лилиях, не мог уже от нее глаз отвести. Стала русалочка звать его к себе, в речку быструю, но не хотел Василий расставать­ся с родной землей и матушку не мог бросить на произвол судьбы. А русалочка не могла жить на земле: ведь у русалок нет ног – у них рыбьи хвосты.

Любили они друг друга и горевали, что не могут быть счастливы. Тогда в отчая­нии обиженная русалка превратила своего любимого в голубой цветок, растущий во ржаном поле, но по цвету напоминающий ее водную стихию.

А люди, сочувствуя его матери, стара­лись сохранить память о славном трудо­любивом молодце и назвали цветок его именем, только уменьшительным, как звала его матушка, — Васильком. И цве­тут синие васильки-волошки по всей зем­ле, где растет хлеб.

В праздники урожаев и русские, и укра­инцы, и белорусы плели венки из васильков и колосков. А перевитый васильками сноп красовался в переднем углу, являя собой символ урожая. В народных вышивках василек — один из любимых орнаментов.

СКАЗКА О ЛИСЕ И БЕШ-САЛКЫМ-БЕЕ

Жил некогда в одной стране молодой и очень бедный чабан. Ничего у него не было кроме сакли, да и та – ветхая уже совсем развалилась. Решил чабан хоть немного украсить свою саклю и посадил у двери куст вьющегося винограда. Когда прошло три года, выросла на кусте большая гроздь и стала наливаться сладким соком. Обрадовался чабан тому, что будет он есть свой собственный виноград, изо дня в день любо­вался крупной гроздью и ожидал с нетерпением, когда она поспеет. Каково же было его горе, когда в одно утро вышел он к своему винограду и увидел, что от долгожданных ягод не осталось и следа. Кто-то уже успел насладиться ими.

На следующий год выросло на кусте уже три грозди, и опять кто-то похитил их, как только начали они созревать. Так каждый год прибавлялось на виноградной лозе по одной грозди, и каждый год кто-то чужой лакомился ими.

На пятый год, когда народилось на кусте пять гроздей, и стали они наливаться сладостью, решил чабан подстеречь вора и отвадить его так, чтобы уже не захотелось ему вкусных ягод. Каждую ночь ложился он в траве за саклей и зорко караулил свое сокро­вище.

Однажды лежал он так спрятавшись и увидел, что к кусту тихонько подкрадывается лиса. Как только хитрый зверь встал на задние лапы и потянулся к винограду, чабан выскочил из засады, схватил лису за хвост и стал колотить ее чем попало.

Каково же было его удивление, когда лис загово­рил человеческим голосом и стал умолять о пощаде.

— Не убивай меня, добрый чабан-ахай! Пощади меня, прошу тебя! Я тебе отплачу за это таким добром, какое тебе и не снилось никогда. Проси у меня, чего хочешь

Чабан перестал бить лису и сказал:

• Ладно, Тильки-ахай, я дарую тебе жизнь, но только с одним условием: сосватай мне дочь нашего падишаха. Не выполнишь этого — тогда не попадайся мне в руки: из твоей шкуры сделаю я себе куртку, а череп твой выставлю здесь у винограда, чтобы стало неповадно впредь таким ворам, как ты!

• Немного же ты просишь у меня, — сказал лис. — Сделаю я то, что ты хочешь, но обещай и ты, что за это позволить мне лакомиться каждый год твоим виног­радом.

Чабан согласился и отпустил лиса. А обрадованный Тильки тотчас же поскакал к великому па­дишаху и приказал доложить о своем приходе. Тело­хранители падишаха, немало удивившись невиданно­му посетителю, спросили его, чего он хочет.

Лис поднялся на задние лапы и заявил повелитель­ным голосом:

— Я пришел от могущественного Беш-Салкым-бея сватать падишахову дочку!

Когда падишаху доложили о прибытии высокого гостя, он немедленно приказал впустить его. Тильки-ахай поклонился властителю и обратился к нему с такой речью

— Всемилостивейший шах, царь царей! Меня прислал к тебе могущественнейший Беш-Салкым-бей просить, чтобы ты отдал ему в жены свою красави­цу-дочь. Нет границ землям бея и несметны его богат­ства. Одних только верблюдов имеет он сорок тысяч, одних только ослов имеет он пятьдесят тысяч, одних только коней имеет он шестьдесят тысяч, одних только коз имеет он семьдесят тысяч. Каждый год давит он сто тысяч ведер вина. А золота его и драгоценных камней и сосчитать невозможно. Нет, царь царей, не перечислить мне всех сокровищ, ко­торыми владеет Беш-Салкым-бей!

Выслушал внимательно падишах Тильки-ахая и молвил ему так:

• Хорошо, дорогой сват, я согласен отдать свою дочь за этого вельможу, но я хочу, чтобы был он достоин имени храброго джигита. Скажи бею, что как только он доставит мне все семь голов прожор­ливого Аждаги, который так измучил мою страну, в тот же день дочь моя станет его женой.

• Воля падишаха священна, — сказал лис. — Дай нам сроку три дня и ты увидишь все семь голов Аждаги у своих царственных ног.

Сказав так, Тильки-ахай почтительно попрощался с падишахом и направился домой.

На пути домой пришлось мудрому лису бежать по лесу, и напали на него охотники с собаками. Спасаясь от погони, попал Тильки в страшную чащу и увидел там в камнях пещеру. Чтобы найти себе убежище, Тильки тотчас же нырнул туда и пробрался в какое-то огромное подземелье. Но не успел он пошевельнуть хвостом, как душа у него ушла в самые пятки – в пещере лежало огромное чудовище ужасного вида с семью головами, в пастях которых могло поместиться по сорок барашков. Это был Аждага – страшный властелин подземного мира, гроза земных царей. Еще больше перепугался Тильки, когда увидел, что Аждага смотрит на него с жадностью всеми своими свире­пыми глазами, сверкающими огнем на семи его голо­вах

— Вот и на сегодня судьба послала мне чем утолить голод, — прорычало и просвистало из семи пастей чудовища.

С этими словами Аждага обвил бедного лиса своим хвостом и притянул к себе. Тильки-ахай призвал на помощь всю свою хитрость и, еле переводя дух, обратился к чудовищу:

— О, грозный падишах подземелий, непобедимый властитель недр! Знаешь ли ты, в какой опасности находится сейчас твоя жизнь?! Ослабь на минуту свои объятия, и я расскажу тебе все. Я прибежал сюда, чтобы спасти тебя!

Аждага разжал свои кольца, и Тильки продолжал:

— Твой дворец окружен сейчас несметным войс­ком хана, который хочет водрузить твои благочести­вые головы на шесты перед своей резиденцией, а из шкуры твоей собирается сделать себе палатку. Спа­сайся, Аждага, чтобы не погибнуть бесславной смертью!

Услышав такие слова, чудовище так испугалось, что задрожало всем своим скользким телом и приня­лось умолять лиса спрятать его от опасности. Тильки быстро оглядел пещеру, увидел огромную печь, в которой Аждага поджаривал свои жертвы, и шепнул чудовищу:

— Скорей, скорей полезай в печку, никто не сумеет найти тебя там!

Чудовище поспешило последовать совету лиса. А хитрый лис, как только увидел, что Аждага свернулся кольцами в печи, быстро собрал с пола пещеры солому и хворост и поджег их у самой печки. Дым повалил внутрь густыми клубами, и Аждага задохнулся, не успев выползти наружу.

Убедившись наверняка, что чудовище издохло, Тильки-ахай тотчас же пустился в путь, чтобы расска­зать обо всем чабану. По дороге останавливал он караваны и приказывал купцам распространять мол­ву о неисчислимых богатствах Беш-Салкым-бея. На­путствовав так многое множество купцов и прохо­жих, Тильки предстал, наконец, перед чабаном и опо­вестил его:

— Милостивый мой благодетель! Поручение свое я выполнил. Падишах отдает свою дочь тебе в жены, по прежде ты должен принести в подарок семь голов и шкуру подземного Аждаги!

• Но ведь я не в состоянии выполнить этот неверо­ятный подвиг! — воскликнул чабан.

• Не смущайся, — возразил лис, — я и для этого принял все меры. Я помогу тебе победить Аждагу, но только в том случае, если ты дашь клятву, что после моей смерти ты не выбросишь мое тело на съедение шакалам.

• Клянусь тебе, Тильки, бородой Мухаммеда, что когда наступит твой смертный час, я положу твое тело в золотую колыбель и подвешу ее в своем серале в знак нашей дружбы и великих твоих заслуг!

• Ну, хорошо, — сказал лис, — на тебе эти червон­цы и найми скорей сорок верблюдов, потом захвати с собой топор и пойдем в подземное царство!

Чабан тотчас же снарядил караван, взял все необ­ходимое и последовал за Тильки в пещеру чудовища. В обширных подземельях Аждаги нашли они несметные сокровища. Сорок верблюдов пришлось нагру­зить драгоценностями, а взяли чабан и лис только ма­ленькую горсточку из этих богатств.

— А не погубит ли нас проклятый Аждага? — спросил чабан у Тильки.

В ответ на это лис подвел спутника к отверстию печи, и тот увидел огромную тушу отвратительного чудовища со страшными полуобгоревшими голо­вами.

— Полезай, Беш-Салкым в печку, не бойся, проклятая его душа уже покинула мерзостное тело. Руби ему головы и снимай шкуру, да торопись, потому что твой тесть уже ждет тебя. Скажешь падишаху, что ты и есть Беш-Салкым-бей и что это ты избавил его от окаянного чудовища.

Чабан сделал все так, как научил его хитроумный Тильки. Подвиг Беш_Салкым-бея так понравился падишаху, что он принял его с великими почестями и наградами. Семь голов Аждаги тотчас же были водру­жены на шесты, а из шкуры чудовища сделана палат­ка. Потом падишах созвал весь свой народ и, указав на смелого джигита, объявил его своим зятем и наслед­ником. Сорок дней и сорок ночей длился пир, и неисчислимы были милости падишаха. А бедный, никому не известный чабан стал приближенным мо­гущественного повелителя, начальником над всеми визирями, знаменитым беем Беш-Салкымом.

Прошел год. Ставши знатным вельможей, забыл Беш-Салкым обо всем том добре, которое сделал ему Тильки-ахай, мудрый лис. И Тильки решил испытать – выполнит ли клятву зять падишаха. Вот пробрался он однажды в столицу, лег у самого дворца Беш-Салкым-бея и притворился мертвым. Увидев издохшую лису перед окнами дворца, слуги сразу донесли о том своему повелителю.

— Возьмите эту гадость и выбросьте ее да свалку! — сказал Беш-Салкым-бей.

Прислуга так и сделала. Но хитрый лис на следующее утро снова лег у ворот бая.

— Немедленно уберите прочь! — закричал в гневе Беш-Салкым. — Выбросьте эту падаль шакалам, что­бы не пачкала землю перед моими воротами.

Снова лис был выброшен в яму и снова на утро появился перед дворцом, притворившись мертвым.

— Сейчас же закопайте эту дрянь в яму! — закри­чал он на перепуганных слуг. — Чтобы не слышал я больше ее мерзкой вони. Иначе я вас самих велю зарыть в землю живьем.

Но каково же было удивление Беш-Салкыма, когда после этих слов лис ожил и, поднявшись на задние лапы, заговорил.

— Разве ты не узнал, чабан-ахай, меня, твоего благодетеля? Разве забыл ты клятву, которую дал тому, кто возвел тебя на такую недосягаемую высоту? Помнишь ли, как обещал ты мне, Беш-Салкым-бей, положить меня после смерти в золотую колыбель и подвесить ее в своем дворце в знак вечной благодар­ности? Такова-то цена твоей благодарности, жирный вельможа! Так возвратись же, неблагодарный, к свое­му прежнему состоянию!

Мне успел Беш-Салкым-бей опомниться, как Тиль­ки исчез, а роскошный дворец на глазах изумленного чабана превратился в ветхую саклю с полузасохшей лозой над дверью.

ТАЙНА БЕЛОГО УТЕСА

Когда земля эта была совсем юной, и не было на ней светлого города и грозных бастионов, а Малахов курган и названия еще не имел, приглянулась она Артемиде — сестре Аполлона. Здесь назвала она брата Фебом — самым проницательным из богов — за то, что предупредил козни коварного Посейдона.

Посейдон давно зарился на берег, который много лет назад был его владением. Узнав об этом, улыбчивый Феб смутился. Ему трудно было представить, чтобы эта цветастая, голосистая земля, так радостно тянувшаяся к солнцу, вдруг оказалась бы мрачным морским дном. Уговоры не действовали на заносчивого Посейдона. Когда он, пробивая бреши в прибрежных обрывах, совсем разбушевался. Феб решил, что не мешало бы его обуздать.

На единоборство боги шли неохотно, чаще заменяя себя смертными. Феб вспомнил одного длиннорукого Богатыря, который часто забавлялся тем, что забрасывал в море обломки скал.

Поймав на себе однажды веселый взгляд светоносного бога, могучий Богатырь неожиданно спросил:

— Где найти тебя, Феб, если кому-нибудь из нас придется туго?

Фебу понравился простодушный смельчак, и он кивнул ему в сторону Белого утеса...

"Окажись теперь этот гигант здесь, досталось бы Посейдону!" — подумал Феб. Быстролетные лучи тут же передали его мысль Богатырю. И тот, чтивший Феба, поспешил к Белому утесу.

Однако в своем желании обуздать морского бога, Феб упустил из виду его злобных слуг. Коварные смерчи не раз отрывали Богатыря от земли, а яростный Ураган и вовсе свалил его на пути к морю.

Но Богатырь успел ухватиться за Белый утес, дотянуться рукой до моря и, сдерживая натиск волн, окаменел.

Уже тысячелетия хлещут волны богатырскую руку, пытаются сбить, размыть, проникнуть в тайну ее несокрушимости.

Но хранит святую тайну Богатырь, доверивший свою жизнь Солнцу. И дорожит еще этой землей Солнце...

А время сморщило ладонь, искривило пальцы богатырской руки. Но так и не смогло разрушить. Они стали каменными грядами. Каждый палец — гряда. А между ними образовались бухты. Бухта между большим и указательным пальцами называется Северная, между указательным и средним — Корабельная, между средним и безымянным — Южная, между безымянным и мизинцем — Карантинная.

А сам окаменевший Богатырь стал Севастополем, то есть славным и священным городом, достойным поклонения.

РОДНИЧОК СВЯТОСЛАВЫ

(крымская легенда)

Если посмотреть из пансионата "Кастель" на гряду крымских гор, то ваш взгляд привораживает красивая куполообразная гора Бабуган. Она самая высокая в этих местах. Ее огромный белый купол, отражая утренние лучи солнца, становится золотым, сияющим и от этого еще более привлекательным. Отдыхающие называют эту гору просто – Лысая. Справа и слева у подножья Лысой горы, почти на тропинках при выходе на яйлу, журчат родники, словно два скорбящих глаза веками оплакивают чью-то горькую судьбу.

Один из них называют родником молодости, а другой родником Святос­лавы. Испив кисло-сладкой воды одного родничка, можно избавиться от многих болезней, омолодиться, а от воды другого, чего доброго, немного и полысеешь. Но сейчас мало кто знает, где из этих родничков какой. Экскурсоводы обычно говорят: "Будьте осторожны! Родник Святославы сле­ва", — и рассказывают такую легенду, забывая при этом уточнить: откуда нужно смотреть, чтобы левый родник не оказался вдруг правым.

Когда-то очень давно леса под Лысой горой не было, и на плодородной долине, которая называлась Белой Поляной, паслись тучные стада богатого хана Ахмеда-Назы. А в гладь небольшого горного озера смотрел его пре­красный дворец. Быстро пролетела молодость хана, растраченная в разгулах да грозных набегах на соседние страны, и свою старость он больше проводил во дворце, утешаясь своими прекрасными пленницами. Много их было у Ахмеда-Назы, но больше всех он любил Святославу — девушку из Руси. Что-то неземное, необыкновенное было в ее взгляде. Приведут девуш­ку к хану — просветлеет угрюмое лицо старика. Похаживает вокруг, погля­дывает на стройный стан, па длинные золотистые косы, подойти не смеет: взглядом останавливала, словно не она, а он был ее невольником.

Любили девушку и невольницы: за смелый и веселый нрав, за доброе сердце. Если бы не она, изныли бы в тоске неволи.

Позвали однажды Святославу играть для хана на гуслях. Запели, запла­кали струны под тонкими пальцами. Лежит хан на шелковых подушках, любуется Святославой. Нежился-нежился и заснул. Только и ждала этого смелая девушка. Вытащила ключи из-под подушки, открыла потайную дверь и вывела невольниц на тропинку, ведущую через горы в Русь.

— Бегите, милые, а я закрою дверь, чтобы задержать, охрану.

Как птички выпорхнули невольницы на свободу и скрылись в темноте ночи. Услышали стражники скрип двери, схватили девушку и привели к хану. Позеленел от злости Ахмед-Назы.

— За вероломство я могу сжечь тебя заживо! Могу повесить, утопить! Все могу! Но могу и помиловать. Только любовью и ласками можешь искупить вину свою. Не дивом заморским, а первою любимою женой стать должна.

И только коснулся хан девушки, словно молния, пронзил его взгляд Святославы. И снова хан превратился в "невольника" ее красоты, ее гип­нотизирующего взгляда.

— Не покоришься? — вскричал Ахмед очнувшись. — Заточу в подземелье! Иссушу тебя в неволе!..

И велел замуровать ее в недоступной людям горной скале, чтобы даже голоса человеческого не смогла услышать. Долго она томилась в камен­ной гробнице.

Единственной радостью было разговаривать с маленьким родничком, пробивающимся из-под земли у склепа. Она пела ему о далекой родине, о большой прекрасной речке с дивным названием Днепр. А родничок слушал, журчал ей в ответ о чем-то и размывал каменную стену, чтобы пробиться в склеп к узнице.

Три раза приходил человек от хана и спрашивал: "Покоришься?" И три раза девушка отвечала: "Нет!" На четвертый раз Ахмед пришел сам. Тяже­ло открылась ржавая железная дверь, скрытая от человеческих глаз гус­тым горным фундуком, пахнуло сыростью. В полосе солнечного света стояла не прежняя красавица, а какая-то тень, похожая на привидение. Увидев ее, вздрогнул хан, отшатнулся в ужасе.

— Вот что бывает с непокорными, — воскликнул он. — Теперь ты никому не нужна! Разве что смерть возьмет тебя!..

— Наверное, страшная я стала, — подумала Святослава, когда хан удалил­ся, и зарыдала.

И тут, просочившись сквозь стену, упали на дно склепа крупные капли родниковой воды и зазвенели:

— Не плачь, гордая девушка, не горюй, я помогу тебе! Испей моей воды, умойся — и к тебе вернется прежняя красота.

Через день пришли в склеп ханские слуги, увидели Святославу и глазам не поверили. Что за чудо! Она стала прекрасней, чем была. Быстро донесли хану о волшебном роднике. Прибежал он и стал жадно пить воду. А родничок журчит себе тихонечко, словно приговаривая: "Пей, пей. Я тебя напою. Я тебе сделаю..." И не заметил хан, как начал расти и каме­неть. И рос до тех пор, пока не превратился в большую Лысую гору, прекрасную и пугающую. До сих пор на ней ничего не растет. И только два родничка журчат под ней. Старожилы шутят: "Захотел молодости и красо­ты, вот и добился, полюбуйтесь, — и добавляют. — А вы знаете, почему возникла путаница с родничками? Оказывается, если из родника Святославы напьется воды человек с доброй и чистой душой, он не лысеет, а омолаживается. Но если душа не совсем чистая, тогда уж, извините..."

О ЗОЛОТОМ ПЛЯЖЕ

Жил когда-то в Ялте турецкий правитель всей округи Амет-ага. Более злобного притеснителя не встречали еще жители Южного берега. Самым большим удовольствием для аги было издеваться над стариками. Но хуже самого аги была его жена, злая, ненасытная Ходжава, действовав­шая заодно с сыном своим, прозванным за жестокость Дели-балта, то есть бешеный топор.

Злая Ходжава беспрерывно подговаривала мужа и сына совершать насилия над беззащитными жителями Ялты и ее окрестностей, грабить несчастных, отбирать последние гро­ши у них. Ни одна лишняя монета не могла укрыться от жадных глаз аги, его супруги и сына.

Так богатела эта семья на несчастье и горе людей. Вскоре сундуки злой Ходжавы были наполнены золотыми и серебряными монетами, браслетами, янтарем, дорогими тканями.

Но вот подошел конец господства турок в Крыму. Амет-ага, его жена Ходжава и сын Дели-балта спешно покидали крымские берега. Ходжава перенесла все сундуки на судно, готовое отплыть в Синоп. Вслед убегавшей семье неслись проклятия дочиста ограбленных ею местных жителей.

Но как только тяжело нагруженное всяким добром судно вышло в открытое море, поднялась сильная буря. Ветер и волны швыряли судно, как ореховую скорлупу. Сломался руль, ветер порвал паруса и снасти, и, лишенный управления, корабль стал гибнуть. Жители Ялты стояли на берегу и смотрели в море, где воздавалось возмездие тем, кто нажился на слезах и страданиях народа.

Буря была так сильна, что никто не мог помочь погибающим, если бы даже хотел этого. Судно вынесло к Ореанде, что возле Ялты. Здесь оно было разбито, и обломки его выбросило на берег. Злая Ходжава, ее муж и сын камнем пошли на дно под тяжестью зашитых в их одежде золотых монет.

Прибежал народ в Ореанду, и увидели все, что песчаный берег усеян золотыми и серебряными вещами.

— Смотрите, весь пляж золотой! — кричали дети. А взрослые тем временем собирали богатства и делили их между собой.

С тех пор берег возле Ореанды стал называться Золо­тым пляжем.

Говорят, что даже теперь во время сильных бурь на Черном море, волны продолжают выбрасывать на этот пляж измельченное золото, оно светится и переливается солнечными бликами в мелкой гальке...

ТРИ ВСАДНИКА

(крымская легенда)

Недалеко от ворот древнего пещер­ного города Эски-Кермен (под Бахчиса­раем) есть огромный валун. Камень по­хож на гигантскую скорлупу, внутри ко­торой выдолблена полость. Это Храм Трех Всадников. На внутренней стене — древняя фреска: три всадника сража­ются со змеем.

Южнее древнего города, через долину, стоит одинокая надвратная башня Кыз-Куле. В незапамятные времена она охраняла въезд в замок, где всем правила жестокая и воинственная амазонка Мена­да. Неизвестно, откуда она появилась со своими приближенными в этих краях и принесла с собой необычные порядки и причуды. В ее замке жили только жен­щины. И охрану ее составляли только женщины. Поработили амазонки населе­ние и обложили его тяжелой данью: соби­рали из окрестных сел юношей и мужчин, пировали с ними, а затем сбрасывали их с обрыва замкового плато.

И хотели бы местные жители изба­виться от непрошеной гостьи и справить­ся с ее войском, но на службе у Менады был трехглавый Змей. Он жил в гроте, и никого на свете не любила Менада больше этого Змея. И рождались у нее змееногие дети. А огнедышащий Змей ревностно охранял владения амазонки и поедал останки сброшенных с обрыва.

А в это время за перевалом, к северу от Эски-Кермена, у жены одного из погубленных Менадой, родились трое сыновей. Заботу о воспитании мальчиков взял на себя колдун-отшельник. Он обучил их ремеслам, врачеванию, владению оружи­ем.

Выросли братья стройными, как кипа­рисы, крепкими, как камни, мощными, как порывы ветра. Слава об их силе раз­неслась далеко окрест. На торгах-ярмар­ках покупатели просили их проверить канаты на прочность. Братья соглашались и разрывали канаты в клочья.

— Крепкие, можно покупать, — говорили они.

Проверяли на качество подковы, раз­гибали их.

— Хороши, — говорили, — смело можно любого скакуна подковать.

Приходили к братьям богатыри ме­ряться с ними силой и всегда уходили побежденными.

Со временем все настойчивее спраши­вали братья об отце. И наконец мать поведала им давнюю печальную исто­рию.

Но вот прослышала о трех братьях Менада и затеяла погубить их. Тем более, что приближалось ее очередное нашествие на город.

Почуяли неладное братья. Решили не мириться с ожидающей их печальной уча­стью и заодно отомстить за отца. Начали готовиться к битве не на жизнь, а на смерть. Вместе с ними тайно готовились к битве с амазонками их верные друзья — возможно, будущие пленники Менады. Больше всего волновала братьев неуязвимость Змея. Ходили слухи, что вместо отрубленной головы у него тут же вырастают три, и живет он тысячу лет.

И вот однажды братья услышали голос, как бы идущий изнутри валуна:

— Не так уж страшен змей. Его можно уничтожить, если пронзить копьями три головы сразу!

Узнали братья голос колдуна, обрадо­вались и поняли, что выход найден.

Утром наступившего дня подошли амазонки к городским воротам, но вместо привычно открытых ворот, приготовленных пленников и заунывного плача услышали гробовую тишину. На крепостных стенах молча стояли вооруженные люди, полные решимости дать отпор.

Не ожидали амазонки такого поворота событий, остановились в нерешительности. Затем послали гонца к Менаде. Рассвирепела жестокая воительница и сказала:

— Добром не отдадут положенного — весь город уничтожай дотла!

И пошли амазонки на штурм, но были разбиты защитниками города.

Менада пришла в ужас.

— Лети и сожги там все, что мож­но! — сказала она Змею.

Повинуясь ей, перелетел Змей через долину и огнедышащим жаром стал по­очередно сжигать городские кварталы. Но жители попрятались в подвалах и в искусственных пещерах-криптах. Внезапно на горячих скакунах перед Змеем появились три брата-всадника. Только и успел Змей повернуть к ним свои огнедышащие головы — братья тут же пронзили их копьями. А как только змей испустил дух, порубили головы мечами.

Народ возликовал, а затем бросился к замку Менады, чтобы отомстить за все причиненные ею несчастья и беды. Не выдержали ворота замка, разлетелись вдребезги. Стража и телохранители были сметены. А Менада, боясь расправы, бро­силась с обрыва. В тот самый миг замок вспыхнул от удара молнии, затем раз­рушился от раската грома. А змееногие дети Менады и Змея превратились в кор­ни сосен. Как змейки, ползут они с тех пор по горным склонам.

А в честь победы братьев на внутрен­ней стороне валуна был нарисован их поединок со Змеем. Стало это место свя­тым, и назвали его Храмом Трех Всадников.

8