СДЕЛАЙТЕ СВОИ УРОКИ ЕЩЁ ЭФФЕКТИВНЕЕ, А ЖИЗНЬ СВОБОДНЕЕ

Благодаря готовым учебным материалам для работы в классе и дистанционно

Скидки до 50 % на комплекты
только до

Готовые ключевые этапы урока всегда будут у вас под рукой

Организационный момент

Проверка знаний

Объяснение материала

Закрепление изученного

Итоги урока

Любовная лирика М.Ю. Лермонтова

Категория: Литература

Нажмите, чтобы узнать подробности

Материал для подготовки к урокам литературы в 9 классе по творчеству М.Ю. Лермонтова

Просмотр содержимого документа
«Любовная лирика М.Ю. Лермонтова»

«Основные мотивы любовной лирики М.Ю.Лермонтова»

Вместо предисловия

В лирике Лермонтова нашли отражение все основные интересы поэта, его идеологические и художественные искания, факты биографии и общественно-политические явления эпохи. По стихотворениям видно, какие друзья и враги его окружали, какие события волновали мир, какие проблемы решались в области политической, философской и эстетической мысли; с каким чувством поэт принимал эти события.

У нас нет ни его дневников, ни большинства его писем, ни писем к нему его друзей, ни даже достаточно полных и содержательных воспоминаний. Письма, вероятно, уничтожались, а воспоминаний друзья не писали, потому что правду сказать было нельзя. Так получилось, что о Лермонтове мы знаем очень мало.

Но если важные, крупные события отражены в других источниках, то большая часть сведений о личной жизни поэта неизвестна. А между тем, эти сведения имеют огромное значение для изучения творчества Лермонтова. Наименее, как нам кажется, изучена любовная лирика поэта, так как долгое время не удавалось установить факты биографии, которые лежат в основе большинства произведений М.Ю. Лермонтова о любви.

Попробуем обозначить основные мотивы любовной лирики М.Ю. Лермонтова и проанализировать их отражение в лирических произведениях, посвящённых конкретным женщинам.

«Мои обманчивые сны»: Екатерина Александровна Сушкова

Первую любовь Лермонтов пережил еще на Кавказе в 1825 году. Он ее не забыл – как первую любовь. «Кто мне поверит, что я знал любовь, имея 10 лет от роду? Мы были большим семейством на водах Кавказских…К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет 9. Я ее видел там. Я не помню хороша собою была она или нет. Я тогда ни об чем не имел понятия, тем не менее это была страсть, сильная, хотя и ребяческая: это была истинная любовь…» - писал поэт, вспоминая кавказское лето 1825 года.

В эту же пору он пишет стихотворение «Первая любовь»:

В ребячестве моем тоску любови знойной

Уж стал я понимать душою беспокойной…

В то время, когда Лермонтов писал это стихотворение (его относят к 1830 -- 1831 гг.), его юное сердце знало уже другую любовь. Длилась жизнь сердца, от которой оно не могло и не хотело отказаться. Лермонтов уже давно понял то, о чем так точно скажет в стихотворении «1831-го июня 11 дня»:

Я не могу любовь определить,

Но это страсть сильнейшая! – любить

Необходимость мне; и я любил

Всем напряжением душевных сил.

Предел любви расширялся до предела жизни, до закона поступков, общего морального веления. Это высокое понимание любви было для Лермонтова в тесном единении с его творчеством.

Когда Екатерина Сушкова в 1830 году приехала из Петербурга в Москву, то приехала она, восемнадцатилетняя красавица, уже ослепленная своими успехами в свете, куда второй год выезжала.

В своих известных записках Сушкова много говорит о пристрастии к «большому свету». Вспоминая юность, она писала: «Я любила эти обеды; к нам тогда съезжались Долгорукие, Горчаковы, Трубецкие и прочие, все они были такие нарядные, раздушенные, ласковые, так мило смотрели, так приветливо кланялись, что с самого раннего возраста я привязалась к знати».

Душа юного поэта была открыта чувству любви, искала ее не страшась ошибиться, не боясь платы за любовь. В суетной душе новой лермонтовской знакомой все было проще и непритязательней. Она не могла подняться выше лукавой насмешливости в отношении юноши, который – ко всему – был младше ее на два года.

Судьбы этих двух людей оказались на время связанными – больше в столкновении, чем в сближении. Лермонтов был увлечен Сушковой, еще не совсем понимая, во что может ввергнуть его непонятая и неоцененная любовь. Сушкова не была увлечена Лермонтовым, совершенно не понимая, какое отмщение ее может ждать, не постигая, как опасно оскорбить мечту и мечтателя. Лермонтов не хотел поступаться высотой оценки любви; Сушкова оставалась верной своему непритязательному взгляду, ей было странно, а подчас – смешно. Так встретились мечта и обыденная проза.

Лермонтова мучила еще и самолюбивая обида – из-за легкого суда над его чувствами; пренебречь же этим судом он не мог. Боролись любовь и вражда, соперничали в сердце поэта, который никогда не искал нарочито легких выходов. А она? Она была заносчива, слепа, холодна и трезва. Понять Лермонтова она не могла. И никогда позже его не поняла. Таким натурам бесполезно, а иногда и опасно сталкиваться с натурами лермонтовского типа.

Ее тетка, хорошо знавшая характер племянницы, дала в свое время весьма откровенную характеристику. Сохранился дневник Сушковой за 1833 год. К некоторым местам сделаны пометки ее теткой, которая дневник прочитала.

К строкам «Меня заставляют даже в мелочах прибегать к хитростям, чтобы избежать неприятностей» сделана приписка: «Вы родились хитрой и фальшивой – недостатки, от которых вас хотели исправить, но как не гони природу, она возвращается галопом!» А выше, к записи от 10 мая, к словам «…Никогда я не буду принадлежать иному, чем человеку хорошего характера, солидного, с развитым умом», приписано: «Горе ему».

Трезвая по натуре, Сушкова расчетливо искала жениха. Романтика могла лишь спутать карты. И к чему было ей замечать юношу, безвестного стихотворца? А предвидеть будущее она не могла. Однако «Записки» писались, когда Лермонтова уже не было в живых. Следовало тайно менять ходы.

«У Сашеньки (А. Верещагиной), -- писала Сушкова, -- встречала я ее двоюродного брата, неуклюжего, косолапого мальчика лет шестнадцати или семнадцати, с красными, но умными, выразительными глазами, со вздернутым носом и язвительно-насмешливой улыбкой. Он учился в Университетском пансионе, но занятия его не мешали ему быть почти каждый вечер нашим кавалером на гулянье и на вечерах; все его называли просто Мишель, и я так же, как и все, не заботясь нимало о его фамилии. Я прозвала его своим чиновником по особым поручениям и отдавала ему на сбережение мою шляпу, мой зонтик, перчатки, но перчатки он часто затеривал, и я грозила отрешить его от вверенной ему должности».

Шло лето 1830 года, которое Лермонтов проводил в подмосковной деревне своих родственников, Столыпиных, - Середникове. Неподалеку от Середникова, в Федоровке (также – Верещагино), жила А. Верещагина, по соседству, в Большакове, у своей тетки поселилась Сушкова. Наезжали в Середниково Лопухины, Бахметевы, Столыпины. В большом середниковском парке и в доме веселилась молодежь. Вот в этой-то веселой толпе безудержно кокетничала залетная петербургская очаровательница с ослепительно светскими манерами, стремясь поразить воображение медведей москвичей. А пококетничать miss Black eyes умела. Жгучие глаза расчетливой очаровательницы, которые она умело прятала под пушистые ресницы и, неожиданно вскинув этими длинными ресницами, широко открывала, особенно занимали насмешливую середниковскую молодежь.

Лермонтов посвящал Сушковой стихи, в них выражались подлинные его чувства и придуманные для нее: надо было отвечать на кокетство черноокой очаровательницы. Е.П. Ростопчина, известная в свое время поэтесса, кузина Е.А. Сушковой, писала впоследствии в своих заметках о Лермонтове, предназначенных для Александра Дюма: «Он, одних со мною лет, даже несколько моложе, занимался тем, что старался вскружить голову одной моей кузине, очень кокетливой; они были, как говорится, «двое в игре».

Вот первые обращенные к Сушковой стихи Лермонтова:

Вблизи тебя до этих пор

Я не слыхал в груди огня,

Встречал ли твой прелестный взор –

Не билось сердце у меня.

И что ж? – разлуки первый звук

Меня заставил трепетать;

Нет, нет, он не предвестник мук;

Я не люблю – зачем скрывать!

Однако я хоть день, хоть час

Еще желал бы здесь пробыть,

Чтоб блеском этих чудных глаз

Души тревоги усмирить.

Это стихотворение написано 12 августа, когда Лермонтов уезжал из Середникова. Минуло уже много дней со дня первого знакомства в Москве, прошли середниковские летние шумные месяцы, а Лермонтов все еще не хотел себе признаться в своем увлечении.

Уже по возвращении из Середникова в Москву в один из осенних вечеров собралась веселая компания молодежи. Лермонтов предложил, что он прочитает какие-либо стихи, которые будут предназначены тому или другому из присутствующих. Когда он выполнил это, Сушкова упрекнула его за то, что он, обращаясь к ней, ограничился несколькими строками из Пушкина, не сочинив чего-либо для нее специально. В «Записках» можно прочитать:

«- И вы напрашиваетесь на правду? – спросил он.

-И я, потому что люблю правду.

- Подождите до завтрашнего дня.

Рано утром мне подали обычную серую бумажку, сложенную запиской, запечатанную и с надписью: «Ей, правда»». Дальше у Сушковой следует текст стихотворения «Весна»:

Когда весной разбитый лед

Рекой взволнованной идет,

Когда среди полей местами

Чернеет голая земля,

И мгла ложится облаками

На полу-юные поля,

Мечтанье злое грусть лелеет

В душе неопытной моей.

Гляжу: природа молодеет,

Не молодеть лишь только ей.

Ланит спокойных пламень алый

С годами время унесет,

И тот, кто так страдал бывало,

Любви к ней в сердце не найдет!

Приведенный текст стихотворения имеет вид, в каком он напечатан в записках. В публикуемых в собраниях сочинений Лермонтова есть некоторые отличия.

Для Лермонтова продолжалась та же сложная игра на оттенках увлечения, иронии, уязвленного самолюбия, всего значения которой не могла постичь Сушкова. Через несколько лет, в 1834 – 1835 годах, при новой встрече все это отозвалось бурей.

Публикуя это стихотворение уже после смерти Лермонтова, в 1844 году, Сушкова его даже озаглавливает: «К ней же». То есть к ней, Сушковой. Она не знала, что будет жестоко уличена. Это стихотворение написано осенью 1831 года. Через год после того, как Сушкова его «получила». И обращено оно к другой женщине.

Сушкова пишет: «Сашенька и я обращались с Лермонтовым как с мальчиком, хотя отдавали полную справедливость его уму. Такое обращение бесило его до крайности, он домогался попасть в юноши в наших глазах, декламировал нам Пушкина и Ламартина, и был неразлучен с огромным Байроном. Бродит, бывало, по аллеям и притворяется углубленным в размышления, хотя ни малейшее наше движение не ускользало от его зоркого взгляда».

Притворялся, что углублен в размышления! Да ведь именно летом 1830 года Лермонтов написал свое бурное приветствие Июльской революции! К этому же времени относится его знаменитое «Предсказание»! И малейших указаний в тексте «Записок» нет на то, что Сушкова была знакома с какими-либо подобными произведениями Лермонтова, знала что-нибудь о его настроениях в эту пору.

Читаем текст «Записок» дальше: «Вечером я получила записку от Сашеньки: она приглашала меня к себе и умоляла меня простить раскаявшегося грешника и, в доказательство истинного раскаяния, присылала новые стихи (Сушкова приводит стихотворение «У ног других не забывал», в котором есть строки: «Все сердце будет мне шептать: «люблю, люблю одну»).

Я отвечала Сашеньке, что записка ее для меня загадочна, что передо мною никто не виноват, ни в чем не провинился и, следовательно, мне некого прощать».

Это «обращенное к Сушковой» стихотворение написано также год спустя, в августе или сентябре 1831 года. И обращено оно так же к другой женщине.

Не отказавшись, при воспоминании, от ролей 1830 года, Сушкова хочет еще и преувеличить степень увлечения Лермонтова, что, конечно, должно было в весьма сильной мере в ту эпоху, когда писались «Записки», польстить ей. Уже почти в конце главы, посвященной 1830 году, она пишет: «Долго, очень долго будет его имя жить в русской литературе – и до гроба в сердцах многих из его поклонниц».

Мемуаристка искала приюта в сени великого имени…

Первого октября 1830 года черноокая красавица упорхнула в Петербург, проникнутая мыслью о балах, поклонниках и весьма положительными помышлениями о замужестве.

По ее утверждениям, поэт посвятил ее отъезду два стихотворения: «Свершилось! полно ожидать» и «Итак, прощай! впервые этот звук».

Старые знакомые встретились через четыре года в Петербурге. Лермонтов – так хорошо и недобро помнивший прошлое. Сушкова – теперь растерянная перед так и не складывающейся жизнью и оплошно зачислившая Лермонтова в возможные претенденты на ее руку.

Лермонтов был уже офицером-гвардейцем. Сушкова оставалась все еще невестой на выданье, по понятиям того времени невестой перезревшей.

В «Записках» Сушкова не скупится на откровенные заявления о пробудившейся любви к Лермонтову: «Все мои помышления были для Лермонтова. Я вспоминала малейшее его слово, везде видела его жгучие глаза, поцелуй его горел на моей руке, еще раздавался в ушах, отдавался в сердце, но я не признавалась себе, что люблю его».

Наконец кульминация. 26 декабря 1834 года происходит объяснение. «…Я ничего не помню из нашего несвязного объяснения, но счастье мое началось с того вечера. …я сказала ему, что люблю его больше жизни, больше чем любила мать и поклялась ему в неизменной верности».

Сушкова говорит, что она полюбила Лермонтова, никогда до того не любивши. «Наконец-то я полюбила; мало того, я нашла идола, перед которым не стыдно было преклоняться перед всем светом».

Когда «Записки» были опубликованы в 1869 году, с резкой их критикой выступила ее родная сестра Е.А. Ладыженская. Вспоминая о времени, когда прошел уже довольно значительный срок после разрыва отношений между Лермонтовым и Сушковой, Ладыженская говорит, что и тогда еще «отнюдь не было воздвигнуто кумирство Михаилу Юрьевичу. Он обожествлен гораздо позднее».

Сушкова писала: «…я гордилась его любовью, он обогатил, он украсил жизнь мою, вот мой кумир, - он вдохнул бессмертную любовь в мою бессмертную душу».

Выслушаем теперь другую сторону. После первых встреч с Сушковой в Петербурге Лермонтов писал в Москву своей поверенной М.А. Лопухиной: «…Эта женщина – летучая мышь, крылья которой цепляются за все, что попадется на пути! – Было время, когда она мне нравилась, теперь она меня почти принуждает за нею ухаживать… есть что-то в ее манерах, в ее голосе такое жесткое, отрывистое, изломанное, что отталкивает; страсть ей нравиться, перешла в удовольствие в том, чтобы ее компрометировать, чтобы видеть, как она запутывается в своих собственных сетях».

В письме к А.М. Верещагиной, написанном позже, когда уже отношения с Сушковой были прерваны, Лермонтов рассказывает обо всем подробно: «Если я начал с того, что стал за нею ухаживать, это явилось отблеском прошлого… в свете я стал более холодным с нею, чтобы показать, что больше ее не люблю и что она меня обожает (что по существу ложь), открыто ее покинул, стал насмешливым и дерзким, холодным и жестоким с ней перед людьми, стал ухаживать за другими… Она была смущена и смирилась – это дало повод толкам и придало мне вид человека, одержавшего полную победу; потом она принялась меня всюду бранить, но ее ненависть показалась всем уязвленной любовью. Потом она пыталась меня вернуть напускной печалью – я не вернулся – и всем искусно воспользовался. Но вот забавная сторона истории: когда я увидел, что с нею надо порвать, я живо нашел средство; -- я написало анонимное письмо; «М-ль: Я человек который Вас знает, но которого Вы не знаете, и т.д., предупреждаю Вас – остерегайтесь этого молодого человека: М.Л. он Вас совратит и т.д…. вот доказательства (глупости) и т.д.» Письмо на четырех страницах!.. Я искусно направил его в руки тетки; в доме – гром и молния. …мадемуазель сообщает мне о страшной и непонятной новости; она говорит, что ее родственники запрещают ей разговаривать и танцевать со мною; -- так велась эта трогательная авантюра… «Итак, вы видите, я хорошо отомстил за слезы, которые меня заставляло проливать кокетство м-ль Сушковой пять лет назад; о! дело в том, что мы еще не свели счетов: она заставила страдать сердце ребенка, а я только заставил помучиться самолюбие старой кокетки».

Лермонтов прекрасно понимал Сушкову. Игра. Он не хотел оказаться в проигрыше. Мысль о женитьбе на Сушковой была для Лермонтова неприемлемой.

Юношеская влюбленность Лермонтова в Сушкову отразилась в его стихотворениях. Группа этих стихотворений получила название сушковского цикла. К сушковскому циклу принято относить следующие стихотворения: «К Сушковой» («Черноокой», «Благодарю», «Нищий» , «Стансы»,«Взгляни, как мой спокоен взор, «Я не люблю тебя, страстей» ,«Звезда», «Нет! – я не требую вниманья» ,«Прости, мой друг!.. как призрак, я лечу»). Но необходимо учитывать возможность переадресовки некоторых стихотворений 1830 – 1831 года. Сушковский цикл – лирический дневник юноши; несмотря на традиционную романтическую стилистику, стихи цикла отличаются психологической точностью и конкретностью: зарождение чувства, которое сам поэт еще не решается назвать любовью, -

Вблизи тебя до этих пор

Я не слыхал в груди огня.

Встречал ли твой прелестный взор –

Не билось сердце у меня.

- и дальнейшее его нарастание, вылившееся в горечь неразделенной любви. Биографическая конкретность проникает и в поэтическую стилистику – «притворное вниманье», «острота речей», насмешка и «презренье», «блеск чудных глаз», «чудный взор» - все это отражает реальную ситуацию отношений Лермонтова и Сушковой. Образ любви-страдания как абсолютного и исключительного по силе чувства («Такой любви нельзя не верить») пройдет через всю лирику Лермонтова. Отвергнутая любовь несет герою разочарование во всех ценностях – и земных и небесных:

Чем успокоишь жизнь мою,

Когда уж обратила в прах

Мои надежды в сем краю,

А может быть, и в небесах?..

Но и к неразделенной любви Лермонтов предъявляет абсолютные критерии, предпочитая светской благосклонности определенность, «чистоту безответности».

О, пусть холодность мне твой взор укажет,

Пусть он убьет надежды и мечты

И все, что в сердце возродила ты;

Душа моя тебе тогда лишь скажет:

Благодарю!

Важная особенность стихов сушковского цикла в том, что их написание совпало с открытием Лермонтовым поэзии Байрона. Многие мотивы цикла – неразделенной любви, памяти, разлуки, смерти и другие представляют собой реминисценции из его стихотворений. Однако связь с английским поэтом далеко превосходит сферу обычных литературных влияний. По убедительному предположению современных исследователей, «огромный Байрон», с которым Лермонтов не расставался, был биографией Байрона, написанной Т. Муром. И свой собственный жизненный опыт Лермонтов интерпретировал в то время сквозь призму судьбы (а не только поэзии) Байрона, стремясь найти в своей жизни сходство с его жизнью, часто формируя свое поведение и эмоциональное восприятие по образу и подобию английского поэта. Однако основой для появления его произведений явились действительные события жизни Лермонтова и его собственное восприятие этих событий.

В этом плане, на наш взгляд, интересны два следующих стихотворения сушковского цикла: «Нищий» и «Я видел раз ее в веселом вихре бала».

Стихотворение «Нищий» написано 17 августа 1830 года под впечатлением встречи со слепым нищим после посещения Лермонтовым, Сушковой, Столыпиным и другими богомолья в Троице-Сергиевской лавре. Нищий рассказал им о молодых «господах», бросивших ему камни вместо денег. В семье Столыпиных об этом случае рассказывали иначе: будто бы Сушкова сама из шалости подала нищему камень. Этот эпизод послужил основой для изображения жестокости и равнодушия Сушковой влюбленному в нее Лермонтову.

Так я молил твоей любви

С слезами горькими, с тоскою;

Так чувства лучшие мои

Обмануты навек тобою!

Ноты горечи, мотивы несбывшихся надежд, отвергнутого чувства, характерные для лирики Лермонтова, получили в стихотворении поэтически емкое выражение.

Другое стихотворение, основанное на действительных фактах, повествует о драматизме любовных переживаний лирического героя. Это потрясающий портрет возлюбленной: перед его взором проносится «тень с насмешкою пустой», «лицо бесцветное и взоры ледяные». Но ведь это напоминает изображение медузы. Этот портрет рисовала уже не любовь, а сердце, изболевшееся от любви, которое только и может сказать: «Будь счастлива несчастием моим».

«Такой любви нельзя не верить»: Наталия Федоровна Иванова

Когда Лермонтов и Сушкова расстались, когда, позже, и увлечение и спор начали отдаляться, тогда сердце поэта стало склоняться к другому чувству. Именно в этот период появились стихотворения Лермонтова, объединенные темой любви и измены. В этих стихотворениях Лермонтов обращается к какой-то девушке, но имени ее не называет ни разу. Вместо имени в заглавиях стихотворений стоят лишь три начальных буквы: Н.Ф.И.. А между тем в биографии Лермонтова нет никого, чье имя начиналось бы с этих букв. Кому же посвятил Лермонтов свои строки? Разгадка этого таинственного имени принадлежит замечательному советскому лермонтоведу И.Л. Андроникову. Изложим кратко историю его поисков: «Читая эти стихи, нетрудно понять, что Лермонтов любил эту девушку долго и безнадежно. Да и она, видимо, любила его, но потом забыла, увлеклась другим. В первом из стихотворений, обозначенных буквами «Н.Ф.И…вой» -- «Любил с начала жизни я угрюмое уединенье» -- Лермонтов признается вдохновительнице этого стихотворения. Значит, эта девушка понимала поэта, была его задушевным другом… Видно, что отношение Лермонтова к той, которая побудила написать его это стихотворение, было искренним и серьезным. Если перечитать их (стихотворения – А.И.) подряд, получается целый стихотворный дневник, в котором отразились события этого горестного романа.

Летом того же года (1831 год – А.И.) Лермонтов написал драму «Странный человек». В этой пьесе, как и в стихах, он рассказал о любви и измене.

Лермонтов и Иванова познакомились еще в начале 1830 года, но поэт был увлечен тогда Сушковой.

Отношение Лермонтова к Ивановой иное, чем к Сушковой. Он ей верит, она – поверенная. Уже после первого знакомства поэт обратился к ней с тревожным посланием.

«Н.Ф. И…вой»

Любил с начала жизни я

Угрюмое уединенье,

Где укрывался весь в себя,

Бояся, грусть не утая,

Будить людское сожаленье;

. . . . . . . . .

Мои неясные мечты

Я выразить хотел стихами,

Чтобы, прочтя свои мечты,

Меня бы примирила ты

С людьми и бурными страстями.

Лермонтов говорит о какой-то отдаленности во взглядах, хочет ее преодолеть. Поэт ищет суда, ждет его – справедливого. Он читал стихи поверенной своих дум. О любви к этой поверенной в приведенном стихотворении не говорится.

Время шло, уходил из памяти и меркнул образ черноокой насмешницы. Потребность же в сильном чувстве не хотела уже ограничиваться только воображением и воспоминаниями. Его сердце отдавалось настойчивому исканию, старалось отстранить мысль о заблуждении, тревожилось о будущем. Он верит в суд своей избранницы, просит у нее защиты, надеется, что не ошибся в выборе.

«Романс к И…»

Когда унесу я в чужбину

Под небо южной стороный

Мою жестокую кручину,

Мои обманчивые сны,

И люди с злобой ядовитой

Осудят жизнь мою порой,

Ты будешь ли моей защитой

Перед бесчувственной толпой?

Взаимность пришла, будто вызванная надеждой на другого человека. Позже Лермонтов вспоминал:

В те дни, когда любим тобой,

Я мог доволен быть судьбой…

Срок любви и открытой взаимности был коротким, таким коротким, что через недолгий промежуток времени поэт скажет: «мне польстив любовию сперва».

Если внимательно сопоставить между собой послание к Ивановой («Н.Ф.И…вой») и стихотворение «1831-го июня 11 дня», то нельзя не заметить, что между ними тесная связь. Второе написано в развитие, в расширение, в дальнейшее осмысление. В череде решений, осмыслений, предвидений и еще только искомых ответов ему представлялось во всем значении то, что уже так сильно владело его сердцем: любовь.

Я не могу любовь определить,

Но это страсть сильнейшая! – любить

Необходимость мне; и я любил

Всем напряжением душевных сил.

Дата, проставленная как заглавие («1831-го 11 дня»), относится, очевидно, ко дню завершения стихотворения. Оно большое (256 строк, 32 восьмистишных строфы). В один день написать его было невозможно. Стихотворение писалось и раньше, может быть, на протяжении относительно длительного срока. Во всяком случае тогда, когда любовь была еще лишена горечи и когда она была еще неразделенной. Лермонтов пишет:

И я другую с нежностью люблю…

Еще:

…И ты, мой ангел, ты

Со мною не умрешь: моя любовь

Тебя отдаст бессмертной жизни вновь;

С моим названьем станут повторять

Твое: на что им мертвых разлучать?

«Ангел», «с нежностью люблю» - все это могло быть написано только до катастрофы, которая произошла в конце мая – начале июня 1831 года.

Стихотворения, посвященные Наталии Федоровне Ивановой, получили название ивановского цикла. По мнению различных специалистов, к этому циклу относится около 40 стихотворений. Список тех стихотворений, которые могут быть отнесены к ивановскому циклу, по-видимому, не исчерпан, так как эта тема изучена недостаточно детально. С другой стороны, принадлежность к этому циклу не менее четверти причисляемых стихотворений остается спорной.

Внутри цикла можно выделить две группы: стихи, написанные Лермонтовым в период духовного подъема, вызванного первыми встречами с Наталией Федоровной («Н.Ф. И…вой», «1831-го июня 11 дня», «Романс к И»), и стихи, написанные после катастрофы, темой которых становится «вероломство возлюбленной» (начиная с «К***» («Всевышний***»), «К Н.И.», «Я не унижусь пред тобою», «Стансы» («Мгновенно пробежав умом»), «К***» («Не ты, но судьба виновата была»), «Сонет» и многие другие).

Первые из них проникнуты надеждой и желаньем увидеть в ней единственную среди «бесчувственной толпы», душу, оценившую дар, величие запросов души и страданий поэта:

Есть сердце, лучших дней залог,

Где почтены мои страданья,

Где мир их очернить не мог.

Стихотворения второй группы объединяет мотив напрасной, обманутой «жажды любви». Лермонтовские стихи «рассказывают» историю развивающегося чувства; в них поэт обращается к памяти своей любви: вместе с упреками, вместе с раскаяньем, пророчески предрекаемым любимой, звучат и ноты благодарности, выражение верности навсегда соединившему их прошлому, признание благодатной силы и подлинности испытанного чувства.

Однако поэт надеется, что его возлюбленной не так легко будет его забыть, что он будет отмщен – хотя бы ценою ее раскаяния. Он еще верит в его значение.

Но… женщина забыть не может

Того, кто так любил, как я;

И в час блаженнейший тебя

Воспоминание встревожит!

Тебя раскаянье кольнет,

Когда с насмешкой проклянет

Ничтожный мир мое названье!

Уже законной начинает казаться мысль о мщении. Поэт думает о будущей встрече:

И мщенье, напомнив, что я перенес,

Уста мои к смеху принудит,

Хоть эта улыбка всех, всех твоих слез

Гораздо мучительней будет.

И настал срок, когда Лермонтов смог уйти от уже омрачавшего память воспоминания:

Я не люблю тебя; страстей

И мук умчался прежний сон…

Но поэт все же не хочет, чтобы та, которая владела его душой, так легко сошла с пьедестала. Он не хочет ее любить, но чувство это живет в его сердце.

Моя душа твой вечный храм;

Как божество, твой образ там;

Не от небес, лишь от него

Я жду спасенья своего

Еще:

Но образ твой в душе моей

Все жив, хотя бессилен он;

Другим предавшися мечтам,

Я все забыть его не мог;

Так храм оставленный – все храм,

Кумир поверженный – все бог!

Любовь к Ивановой уходила не в легкое забвенье, как уходило увлечение Сушковой. Лермонтов прощается с Ивановой, как прощаются со своей заветной надеждой.

В сердце поэта родилась любовь и надежда, его же возлюбленная была легкодумна, немного коварна и уже имела какой-то житейский опыт. Лермонтов отдался чувству, не заботясь о своем самолюбии – высокая мера самоотверженности. Но любовь уйдет, снедаемая ревностью и разочарованием обманутого в своей мечте романтика. А потом догорит и ревность. И образ этой мучительницы оставит сердце поэта. И забвение будет полным отмщением.

На разлуку поэт пишет стихи, в которых последний раз обращается к любимой. С какой горечью говорит он ей о двух прошедших годах! И с какой гордостью о своем вдохновенном труде!

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор.

Ты позабыла: я свободы

Для заблужденья не отдам;

И так пожертвовал я годы

Твоей улыбке и глазам,

И так я слишком долго видел

В тебе надежду юных дней,

И целый мир возненавидел,

Чтобы тебя любить сильней.

Как знать, быть может, те мгновенья,

Что протекли у ног твоих, я отнимал у вдохновенья!

А чем ты заменила их?

Быть может, мыслию небесной

И силой духа пробужден,

Я дал бы миру дар чудесный,

А мне за то бессмертье он?

. . . . . . . . . . . . . .

Отныне стану наслаждаться

И в страсти стану клясться всем;

Со всеми буду я смеяться,

А плакать не хочу ни с кем;

Начну обманывать безбожно,

Чтоб не любить, как я любил –

Иль женщин уважать возможно,

Когда мне ангел изменил?

Я был готов на смерть и муку

И целый мир на битву звать,

Чтобы твою младую руку –

Безумец! – лишний раз пожать!

Не знав коварную измену,

Тебе я душу отдавал;

Такой души ты знала ль цену? –

Ты знала: -- я тебя не знал!

Цены она все же не знала.

То, что молодой поэт пережил в эти два года, было поиском сердца, мечтаньем, надеждой. Ни Сушкова, ни Иванова понять Лермонтова не смогли. Поэт, разочарованный и обманувшийся, оскорбленный, говорит, что не хочет больше любить так, как он любил, что он не будет так любить. Он ошибся.

После обманчивых снов ждала поэта любовь, против которой бессильна была ревность, которая не могла оставить в разлуке и уходила из жизни его только с самой жизнью. Эта любовь оказалась трагической.

«Люблю, люблю одну!»: Варвара Александровна Лопухина

1831 год. Угарная любовь к Н.Ф. Ивановой – она уходила, унималась, как унимается отбушевавшее пламя. Это был поиск сердца. И завершился он счастливым открытием. В одном из стихотворений 1832 года сопоставляются два женских образа. Один – уходящий, забывающийся, другой – возникающий, овладевающий сердцем.

Она не гордою красою

Прельщает юношей живых,

Она не водит за собою

Толпу вздыхателей немых.

. . . . . . . . . .

Однако все ее движенья,

Улыбки, речи и черты

Так полны жизни, вдохновенья,

Так полны чудной красоты.

Впервые они узнали друг друга еще в детские годы, в 1827 году. Началось с обычных ребяческих выходок – Лермонтов и Аким Шан-Гирей (близкий родственник поэта) дразнили девочку:

У Вареньки – родинка,

Варенька – уродинка!

Братское чувство, симпатия, детская привязанность перешли в юношеское увлечение, и скоро чувство к ней заполнило сердце поэта. В одной из лермонтовских тетрадей есть запись: «…Вечером, возвратясь. Вчера еще я дивился продолжительности моего счастья! Кто бы подумал, взглянув на нее, что она может быть причиной страданья?» Запись от 4 декабря 1831 года.

Во второй половине лета 1832 года Лермонтов уехал в Петербург, Лопухина осталась в Москве. Ни «тяжелые юнкерские годы», ни веселая офицерская жизнь не ослабили эту любовь, отразившуюся в прекрасных стихах:

У ног других не забывал

Я взор твоих очей;

Любя других, я лишь страдал

Любовью прежних дней;

Так память, демон-властелин,

Все будит старину,

И я твержу один, один:

Люблю, люблю одну!

Почти в каждом письме из Петербурга к сестре Вареньки – Марии Александровне Лопухиной он спрашивает о ней, не называя имени. Письмо от 2 сентября 1832 года: «Я очень хотел бы задать вам один небольшой вопрос – но перо мое отказывается его написать. Угадываете – хорошо, я буду доволен; нет – значит, что если бы я даже задал этот вопрос, вы не смогли бы на него ответить. Один из вопросов, о существовании которых вы, быть может, и не подозревали!»

В этот период Лермонтов посвящает ей «Демона»:

Прими мой дар, моя мадонна!

С тех пор как мне явилась ты,

Моя любовь мне оборона

От порицаний клеветы.


Такой любви нельзя не верить,

А взор не скроет ничего:

Ты не способна лицемерить,

Ты слишком ангел для того!

А потом? Потом была роковая ошибка. Ошибся и Лермонтов, ошиблась и она. Шел уже 1934 год. Лермонтов ошибся в крайний край своего беспокойного и несчастливого характера. Она решила, что обозналась в нем, что он ушел от нее? Лопухина отдает свою судьбу другому.

Чувство нескладицы овладело поэтом, когда он узнал о предстоящем замужестве Лопухиной. Но ничего уже изменить было нельзя. Шан-Гирей вспоминает: «В это время я имел случай убедиться, что новая страсть Мишеля не исчезла. Мы играли в шахматы, человек подал письмо; Мишель начал его читать, но вдруг изменился в лице и побледнел; я испугался и хотел спросить, что такое, но он, подавая мне письмо, сказал: «вот новость – прочти», и вышел из комнаты. Это было известие о предстоящем замужестве В.А. Лопухиной».

Они встретились в Петербурге через три года. Встреча была мимолетной, и она послужила поводом для написания Лермонтовым драмы «Два брата». Вслед за пьесой Лермонтов приступает к роману «Княгиня Лиговская», в который включает этот эпизод из собственной жизни. Позднее этот мотив вновь прозвучит в «Герое нашего времени». Стихотворных произведений в эти годы (1835 – 1837) написано очень мало.

«Варвара Александровна вышла замуж за человека вдвое ее старше. Это было вынужденное замужество, и Лопухина была несчастна. Она, как и Лермонтов, на всю жизнь сохранила любовь к нему»*

В 1838 году у Лопухиной-Бахметевой родилась дочь. Висковатов писал: «Раз только имел Лермонтов случай увидать дочь Варвары Александровны. Он долго ласкал ребенка, потом горько заплакал и вышел в другую комнату». После этого он написал стихотворение «Ребенку»:

О грезах юности томим воспоминаньем,

С отрадой тайною и тайным содроганьем,

Прекрасное дитя, я на тебя смотрю…

О, если бы ты знало, как я тебя люблю!

Шел 1840 год. Лермонтов был в ссылке на Кавказе. Одиннадцатое июня. Бой при реке Валерик. Лермонтов рассказывает о нем той, чей образ всегда давал ему возможность быть искренним.

Я к вам пишу случайно; право

Не знаю как и для чего.

Я потерял уж это право.

И что скажу вам? – ничего!

Что помню вас? – но, боже правый,

Вы это знаете давно…

Он писал для любимой женщины:

Но я вас помню – да и точно,

Я вас никак забыть не мог!

Во-первых, потому что много.

И долго, долго вас любил…

. . . . . . . . . . . .

Забыл я шум младых проказ,

Любовь, поэзию, - но вас

Забыть мне было невозможно.

Лермонтов любил Варвару Александровну Лопухину-Бахметеву до конца своей жизни и именно ей посвятил строки, с которых мы начали свой рассказ.

Это все, что известно нам о В.А. Лопухиной. В признании, в споре, в непросто давшемся ревнивом чувстве, а затем снова в признании являлся поэту этот образ, многолетний, до самых последних дней спутник его вдохновений. Если бы не жил в сердце поэта этот образ, его творчество было бы беднее. Собственная его жизнь раскрывалась еще полнее Лермонтову в открытиях и откровениях его творчества.

Портрета Лопухиной не сохранилось. Но мы можем видеть ее такой, какой она виделась самому Лермонтову. Он не раз рисовал ее портреты. Особенно интересным оказался недавно обнаруженный в Германии портрет Лопухиной в образе испанской монахини. Впоследствии этот портрет был передан в дар Государственному литературному музею.

«Любить необходимость мне»: основные мотивы любовной лирики Лермонтова

На основе рассмотренного материала попытаемся обобщить основные мотивы любовной лирики Лермонтова в целом.

Исходным для Лермонтова было понимание любви как непреодолимой силы, охватывающей всего человека. Представление о любви для поэта – это представление о любви как о высшем идеале, а потому неосуществимом. И если герой клянется любить вечно, то это предзнаменование трагического конца. Лермонтовская любовь – это приговоренность на вечность, она превыше всего. И пусть любящего ожидают несчастья, жертвы и даже смерть – все равно они не отменяют и не разрушают любви. Любовь, -- по Лермонтову, -- чувство первичное, несоотносимое и несоизмеримое. У поэта нет и не может быть бегства в любовь или бегства от любви, она везде, во всем, она сама – человек. При такой силе и напряженности чувств любовь поэта была легко уязвимой и опасно ранимой. Эта незащищенность сердца составила существенную черту трагедии лермонтовского героя, а равно и самого поэта. Такая любовь не могла не принести страданья и горечи. Сила любви поэта, ее неотступность, ее приговоренность на вечность обрекла его на вечные страдания. И когда Лермонтов говорит: «Люблю», то это слово означает «страдаю». И еще один синоним к этим двум – «не верю». Вне этих слов невозможно понять диалектики чувств поэта. Это ведущее настроение Лермонтова Жуковский назвал «безочарование». У Лермонтова нет ликующей радости любви. Но есть безмерные страдания, и они являются мерой жестокости безлюбовного мира, где царствуют иные связи и отношения; они – мера величия любви поэта.

У Лермонтова больше, чем у других русских лириков, любовная лирика пронизана мотивами страдания – неудачи, неисполнимости надежд:

Всякий плакал, кто любил:

Любил ли он морские волны

Иль сердце женщинам дарил…

Неразделенная любовь наряду с темой страдания от измены любимой женщины или обманчивости всей жизни выступает как лейтмотив. Кто-то заметил, что любовь Лермонтова зла и мстительна в отличие от величественно-жертвенной любви Пушкина: «…Как дай вам бог любимой быть другим…». Что для Лермонтова такое стихотворение, как «Я вас любил», является невероятным и невозможным. Это правда или почти правда, это отображение жизненных событий. В великом проявлении человеческого духа, каковым является пушкинское стихотворение, перед нами встает не только образ поэта в благородстве и могуществе и силе любви, но и образ женщины во всей чистоте любви, достойной великой любви и великого преклонения. В жизни же Лермонтова ему не встретилась женщина, способная полностью понять поэта, быть верной ему. Отсюда и звучит в стихах Лермонтова мотив страдания и безверия.

Важную роль в изображении любви и любовных ситуаций нередко играют социальные мотивы. Тема «света», на глазах у которого развивается и гибнет любовь, проходит через все творчество Лермонтова. Но настоящая любовь дает убежище от «бесчувственной толпы» и ядовитой «злобы» людей или хотя бы надежду на такое убежище: «Романс к И…»

Любовь у Лермонтова нередко проявляется в целом комплексе чувств и порывов, таких как восхищение, благодарность, нежность, поклонение и одновременно страдание, досада, ревность, ненависть. Любовь способна порождать ненависть – прежде всего через ревность. В раннем творчестве этот мотив перерастает в идею о мщении. В зрелой же лирике любовь, даже отвергнутая и безнадежная, выступает как светлое, одухотворяюще-нравственное начало.

По силе, просветленности, опоэтизированности и вместе с тем гибельности чувства любви произведения М.Ю. Лермонтова принадлежат к шедеврам мировой лирики.


Список использованной литературы:

1. Андреев-Кривич С.А. Всеведенье поэта. М., 1973.

2. Андроников И.Л. Исследования и находки. М., 1977.

3. Архипов В.А. М.Ю. Лермонтов. М., 1965.

4. Висковатый П.А. М.Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. М., 1891.

5. Иванов С.В. М.Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. М., 1964.

6. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1964.

7. Лермонтовская энциклопедия. М., 1964.

8. Найдич Э.Э. Дописанная страница в биографии Лермонтова. «Литературная газета», 1977, 22 июня.

9. Пахомов Н.П. Подруга юных дней. М., 1975.

10. Сушкова Е.А. Записки. Л., 1928.

11. Эйхенбаум В.М. Комментарии в книге: М.Ю. Лермонтов. Полное собрание сочинений. Изд-во Академии наук СССР. М.-Л., 1959.

20