Материал к уроку "Лирика М.Ю. Лермонтова"

Лирика 1828-1836 годов

• Лермонтов рано осознал себя «избранником», человеком высокой, трагической судьбы.
• Он уверовал в свою способность единолично разрешить коренные вопросы нравственного и социального устройства мира.

Петр Заболоцкий.

Лермонтов в ментике лейб-гвардии Гусарского полка. 1837

Романтические книжные мотивы Лермонтов сделал личными и стремился претворить в своём жизненном опыте.

Свою жизнь хотел построить в соответствии с романтическими представлениями, вычитанными из книг.

Поэт отражал в творчестве личный духовный опыт претворения романтических желаний в реальную действительность.

Главным героем лирики был сам поэт, романтик наяву.

В творчестве Лермонтова отразился трагический опыт героической личности, которая вследствие исторических обстоятельств и условий не смогла осуществить своё человеческое предназначение.

Автопортрет

Лирическое «я» раннего Лермонтова предстает в противоречии между героической натурой, жаждущей сверхчеловеческих целей, и реальным положением героя в мире, в обществе, которые не нуждаются в его подвигах.

Лирический герой наделён всей полнотой духовный возможностей, он чувствует в себе необъятные силы и в то же время понимает, что жизнь его протекает «без цели», что он «чужд всему».

Несовпадение меду богатейшими возможностями героя и неосуществимостью этих возможностей порождает бесстрашный самоанализ, самопознание.

В центре лирики не событие, а момент непрерывного размышления. Внутренняя жизнь становится едва ли не единственным проявлением духовной и гражданской деятельности.

К. А. Горбунов.

Последний прижизненный портрет Лермонтова в сюртуке офицера Тенгинского пехотного полка. 1841 

Так как порывы не находят продолжения в действии, то превращаются в мучение обречённой на бездействие героической личности.

Это приводит героя к ощущению потерянности, трагическому скептицизму, к преобладанию чувств обиды и холодного презрения.

«К***» («Я не унижусь пред тобою…»)

Сосредоточенность на идее личности обусловила прорыв Лермонтова из общеромантического круга эмоций к неповторимо индивидуальным. Выражая личную трагедию, поэт одновременно постигал себя, погружался в свой внутренний мир, в котором лирический герой обнаруживает деятельный, гордый и волевой характер, не удовлетворенный каким-либо прочным состоянием; в бурях он ищет покой, в покое-бурю. Его «вечный закон» – стихийная, неисчезающая внутренняя активность.

«Пускай поэта обвиняет…»

«Парус»

Белеет парус одинокой В тумане моря голубом!.. Что ищет он в стране далекой? Что кинул он в краю родном?..

Играют волны — ветер свищет, И мачта гнется и скрыпит… Увы! он счастия не ищет И не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой… А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой!

Пускай поэта обвиняет Насмешливый, безумный свет, Никто ему не помешает, Он не услышит мой ответ. Я сам собою жил доныне, Свободно мчится песнь моя, Как птица дикая в пустыне, Как вдаль по озеру ладья. И что за дело мне до света, Когда сидишь ты предо мной, Когда рука моя согрета Твоей волшебною рукой; Когда с тобой, о дева рая, Я провожу небесный час, Не беспокоясь, не страдая, Не отворачивая глаз.

В ранних стихах всеобъемлющее отрицание «толпы» и «света», в котором царят «притворное внимание», клевета, обман и зло; герой выглядит странным, чувствует себя одинокий, обреченным на непонимание.

К *** (Не говори: одним высоким...) 

Не говори: одним высоким

Я на земле воспламенен,

К нему лишь с чувством я глубоким

Бужу забытой лиры звон;

Поверь: великое земное

Различно с мыслями людей.

Сверши с успехом дело злое

-- Велик; не удалось -- злодей;

Среди дружин необозримых

Был чуть не бог Наполеон;

Разбитый же в снегах родимых,

Безумцем порицаем он;

Внимая шум воды прибрежной,

В изгнанье дальнем он погас --

И что ж? Конец его мятежный

Не отуманил наших глаз!..

Духовная мощь личности не уступает творческой силе Бога.

Нет, я не Байрон, я другой...

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник,

Как он, гонимый миром странник,

Но только с русскою душой.

Я раньше начал, кончу ране,

Мой ум немного совершит;

В душе моей, как в океане,

Надежд разбитых груз лежит.

Кто может, океан угрюмый,

Твои изведать тайны? Кто

Толпе мои расскажет думы?

Я - или бог - или никто!

Лирическое «я» может ощущать гармонию со Вселенной, устремляться в небеса – свою духовную родину, но чаще противостоит мирозданию, отвергая его несовершенство и бунтуя.

Мой дом

Мой дом везде, где есть небесный свод, Где только слышны звуки песен, Всё, в чем есть искра жизни, в нём живёт, Но для поэта он не тесен.

До самых звезд он кровлей досягает И от одной стены к другой Далёкий путь, который измеряет Жилец не взором, но душой,

Есть чувство правды в сердце человека, Святое вечности зерно: Пространство без границ, теченье века Объемлет в краткий миг оно.

И всемогущим мой прекрасный дом Для чувства этого построен, И осужден страдать я долго в нём И в нём лишь буду я спокоен.

Когда б в покорности незнанья...

Когда б в покорности незнанья

Нас жить создатель осудил,

Неисполнимые желанья

Он в нашу душу б не вложил,

Он не позволил бы стремиться

К тому, что не должно свершиться,

Он не позволил бы искать

В себе и в мире совершенства,

Когда б нам полного блаженства

Не должно вечно было знать.

Но чувство есть у нас святое,

Надежда, бог грядущих дней,-

Она в душе, где все земное,

Живет наперекор страстей;

Она залог, что есть поныне

На небе иль в другой пустыне

Такое место, где любовь

Предстанет нам, как ангел нежный,

И где тоски ее мятежной

Душа узнать не может вновь.

Коварной жизнью недовольный ,

Обманут низкой клеветой,

Летел изгнанник самовольный

В страну Италии златой.

"Забуду ль вас, - сказал он, - други?

Тебя, о севера вино?

Забуду ль, в мирные досуги

Как веселило нас оно?

Снега и вихрь зимы холодной,

Горячий взор московских дев,

И балалайки звук народный,

И томный вечера припев?

Душа души моей! тебя ли

Загладят в памяти моей:

Страна далёкая, печали,

Язык презрительных людей?

Нет! и под миртом изумрудным,

И на Гельвеции скалах,

И в граде Рима многолюдном

Всё будешь ты в моих очах!"

В коляску сел, дорогой скучной,

Закрывшись в плащ, он поскакал;

А колокольчик однозвучный

Звенел, звенел и пропадал!