Сергей Телегин
ГЛАВА 2. МИФ МОСКВЫ КАК ВЫРАЖЕНИЕ МИФА РОССИИ
(«Москва и москвичи» М.Н. Загоскина)
Всякий город имеет свою священную историю, свою идею, предначертание, цель. Все это в совокупности формирует мифологию города – священное предание, влияющее на его развитие, на сознание горожан. Такой миф имеется и у нашей Москвы. Многие писатели и философы XIX века пытались разгадать ее тайну – почему даже после переноса столицы в Санкт-Петербург она осталась душой России, ее сакральным центром, ее некоронованной столицей? Но, кажется, одному из этих авторов Москва все же открыла некоторые из своих чарующих загадок, позволила ему осознать сущность своей мифологии. Мы говорим о М.Н. Загоскине и его книге «Москва и москвичи»1.
Москва есть душа всей России, ее сердце, ее сакральный Центр, наша любовь, наша мечта, гордость и надежда. Для Загоскина Москва – не просто город. На страницах его книги она вырастает до вселенского уровня: «Я изучал Москву с лишком тридцать лет и могу сказать решительно, что она не город, не столица, а целый мир – разумеется, русский. Как тысячи солнечных лучей соединяются в одну точку, проходя сквозь зажигательное стекло, так точно в Москве сливаются в один национальный облик все отдельные черты нашей русской народной физиономии» (с. 19). В Москве «собраны вместе все образчики главных начал, составляющих то огромное тело, которому Петербург служит главою, а Москва – сердцем» (с. 280). Москва оказывается олицетворением русского пути, русской культуры, русского мира. Московская идея есть центральный пункт всей русской идеи. Писатель даже приходит к выводу, что все русские – по сути, не что иное, как москвичи: «…как от столицы святого Константина почти вся Греция именовалась Византиею, а от Рима получила свое название вся Римская империя, - точно так же в старину все иностранцы называли Россию по имени ее столичного города Московиею, а русских москвитянами» (с. 57). Загоскин любит эту мысль; «москвичи», о которых он говорит в названии своей книги, – это все русские во всех концах Московии – Российской державы. Один из главных предварительных выводов писателя: русская идея – это, прежде всего, московская идея!
Мифология города часто выражается в предании о его происхождении. Писателя притягивает мистика божественного происхождения любимого города. Он, конечно, вспоминает о 1147 годе, но, «как истинный москвич, готов от всей души поверить, что будто бы Москва основана еще в 882 году знаменитым Олегом, который, проезжая из Новгорода в Киев, построил городок на речке Неглинной, в том самом месте, где она впадает в Москву-реку» (с. 56). Другая легенда, упомянутая Загоскиным, связывает происхождение Москвы с трагедией боярского рода Кучковичей и восходит к «Повести о зачале Москвы». Авантюрный сюжет сказания основан на любовном конфликте и кровной мести: «Насильственная смерть боярина Кучки, убитого князем Суздальским Юрием Владимировичем, женитьба сына его Андрея Боголюбского на дочери умерщвленного боярина, и потом, спустя много лет, ужасная месть, совершенная сыном Кучки над этим же самым Андреем Боголюбским, необычайная казнь убийц великокняжеских, которых посадили живыми в деревянные короба и бросили в озеро Плещеево, где, по народному преданию, они и теперь еще плавают…» (с. 56). Москва по этой легенде и возникла на месте одного из поселений, принадлежавших боярину Степану Кучке.
Загоскин готов признать, что все это очень похоже на «романтический вымысел», не имеющий ничего общего с реальными историческими фактами. Однако сила мифа заключается не в том, что в его основе лежит подлинное событие, а в том, что при помощи исторических имен или отдельных фактов в мифе присутствует некое мистическое откровение, предопределение, раскрывающее суть сакральной (священной) истории города, государства, народа. Если своим происхождением Москва, Московия, московская идея обязаны клятвопреступлению и князеубийству (убиение Андрея Боголюбского), то и гибель Московии (России) должна была произойти из-за цареубийства. Фактически цареубийство как финал драмы было предопределено легендой о происхождении Москвы. Загоскин, конечно, об этом не догадывался, но мы-то знаем, что мифы имеют обыкновение возвращаться и повторяться: история всегда движется по кругу, и то, с чего начинается жизнь города или государства, тем же она и завершается, особенно когда речь идет о священной истории. Поэтому мифореставрация важна: она раскрывает миф не как явление прошлого, но как факт настоящего и пророчество о будущем.
Можно понять, почему Загоскин так упорно отказывается от роли Юрия (Георгия) Долгорукого в основании Москвы. Дело в том, что в русскую историю этот князь вошел как человек властолюбивый, беспечный, лишенный добродетелей, великодушия. Он отличался злым нравом, нарушал клятвы и ради исполнения своих честолюбивых планов занимался политическими интригами. Как отмечает историк и писатель Н.М. Карамзин, Юрий Долгорукий «не умел заслужить любви народной». Заняв княжеский престол в Киеве, он своими поступками только настраивал киевлян против себя. «Одним словом, - продолжает Карамзин, - народ киевский столь ненавидел Долгорукого, что, узнав о кончине его, разграбил дворец и сельский дом княжеский за Днепром, называемый Раем, также имение суздальских бояр, и многих из них умертвил в исступлении злобы. Граждане, не хотев, кажется, чтобы тело Георгиево лежало вместе с Мономаховым, погребли оное вне города, в Берестовской обители Спаса»2.
Юрий Долгорукий был настоящим тираном, человеком подлым и властолюбивым. Такой человек, по мысли Загоскина, не мог, не должен был считаться основателем священного Центра всего Российского государства. Не может душа и сердце государства быть созданием такого негодяя и мерзавца, как князь Юрий Долгорукий, иначе это чревато возвращением подобного князя, что означает конец Москвы и всей России. Мифологический циклизм утверждает, что в конце истории всегда повторяется то, что было в начале. Если ненавидимый народом князь Юрий основал Москву, то точно такой же правитель и уничтожит ее в качестве сакрального Центра, что и будет означать конец Третьего Рима.
От мифа о происхождении Москвы перейдем к собственно мифологии города. Она определяется, прежде всего, его круговой формой. В науке о мифе есть целый раздел, изучающий «сакральную географию». Подразумевается, что размещение города, его форма, очертания, расположение храмов, въездов и крепостей не является случайным, но выражает его сакральную сущность. Круговая форма города несет всегда идею совершенства, законченности, гармонии. Круг в мифе обозначает сакральное пространство, которое характеризуется концентрацией особой сакральной энергии. При этом сакральное (то, что внутри круга) всегда противостоит профанному (вне круга), как противопоставляются сотворенный и упорядоченный космос и неупорядоченный, аморфный хаос. Круглая форма связана с формой и движением полярного Солнца, с небом, а также с материнским лоном. Так и город, особенно круговой организации, ассоциируется с материнским началом: он всех принимает в себя и все из себя порождает3. Неудивительно поэтому, что Москва оказывается сакральным центром России – ее душой, сгустком энергии, удерживающим вокруг себя внешнее пространство – всю державу.
Характерно, что Наполеон стремился прежде всего захватить и уничтожить именно Москву, а не Петербург (столицу империи). Он понимал, что с уничтожением души (Москвы) погибнет и тело (Россия). Вид разоренного города вселяет в сердце писателя (и читателя) чувство горечи, ее развалины – это могила близкого человека, матери: «А Москва? О! Москва показалась мне свежей, еще не засыпанной могилою!..» (с. 27). Однако Москве прежде всего (и всей России) свойствен комплекс Феникса: она возрождается всякий раз в новой, еще большей красоте. «Благодаря Бога Москва стала краше прежнего, а слава и честь осталась при ней» (с. 27).
Замечательно, что, по мнению Загоскина, Москва не просто сгорела, но сама себя принесла в жертву, чтобы погубить захватчика: «Как жаль, что сравнение с фениксом, который возрождается из своего пепла прекраснее, чем был прежде, так часто употреблялось некстати и сделалось до того пошлым, что почти совестно употреблять его, говоря о Москве. А ведь трудно найти сравнение, которое было бы во всех отношениях вернее этого, - начиная даже с того, что Москва превратилась в пепел не случайно, не по воле врага, но по собственному своему желанию» (с. 130 - 131). Жертвенность есть одна из главнейших черт русской души. Россия всякий раз приносит себя в жертву, когда встает вопрос о защите и спасении остального мира, но каждый раз возрождается в новой силе и красоте. Это оказывается возможным главным образом благодаря тому, что возрождается и ее духовный Центр, наша прелестница Москва. Без Москвы нет России; судьба Москвы – это судьба России.
Круговая форма соотносит Москву с тибетской мандалой – не просто образом совершенной Вселенной, но и входом в параллельный нашему мир, в царство богов. Очертания Москвы также совпадают и с круговой структурой Атлантиды. Как столица Атлантиды строилась на последовательном чередовании трех кругов, так и Москва в своем плане имеет сегодня три главных кольца: вокруг Кремля, Садовое и Окружное. Точно такую форму, основанную на вписывании друг в друга трех колец, имеет и мифологический индийский город Трипура – столица асуров, который, подобно Атлантиде, был уничтожен в результате войны и погрузился на дно океана. Мифы об Атлантиде и Трипуре генетически родственны и являются осколками единой индоевропейской традиции, несущей весть о гибели древнейшей цивилизации планеты. Воспоминанием о погибшей прародине является и город Аркаим, также круговой формы и имеющий в своем плане три кольца. Точно установлено, что план Аркаима был отображением Неба на земле, причем центр города прямо соответствовал Небесному Центру и совпадал с Полюсом Мира4. Аркаим погиб, судя по всему, в результате пожара. Возможно, что судьба этого города есть мистическое предвестие судьбы Москвы. Стоит заметить, что сакральные города в древности часто повторяли очертания или движения звезд на небе. Однако круговое движение солнца или звезд с неподвижным центром в зените можно наблюдать только на Северном полюсе. Таким образом, миф о Трипуре-Атлантиде – это воспоминание о погибшей полярной прародине индоевропейцев. Аркаим, а в мистическом плане и Москва, - это попытка воссоздать утраченный рай, сохранить или вернуть священную родину.
Как Москва есть сакральный центр России, так и у самой Москвы есть свой священный центр – Кремль. «Если Москва может называться сердцем России, то и Кремль заслуживает это название относительно самой Москвы» (с. 125). Вид ночного Кремля вызывает в рассказчике восторг: «Как прекрасен, как великолепен наш Кремль в тихую летнюю ночь, когда вечерняя заря тухнет на западе и ночная красавица, полная луна, выплывая из облаков, обливает своим кротким светом и небеса, и всю землю! Если вы хотите провести несколько минут истинно блаженных, если хотите испытать этот неизъяснимо-сладостный покой души, который выше всех земных наслаждений, ступайте в лунную летнюю ночь полюбоваться нашим Кремлем, сядьте на одну из скамеек тротуара, который идет по самой закраине холма, забудьте на несколько времени и шумный свет с его безумием, и все ваши житейские заботы и дела и дайте хоть раз вздохнуть свободно бедной душе вашей, измученной и усталой от всех земных тревог… Здесь все напоминает вам и бедствия и славу ваших предков, их страдания, их частные смуты и всегдашнюю веру в провидение, которое, так быстро и так дивно возвеличив Россию, хранит ее как избранное орудие для свершения неисповедимых судеб своих. Здесь вы окружены древнею русской святынею, вы беседуете с нею о небесной вашей родине. Как прилипший прах, душа ваша отрясает с себя все земные помыслы. Мысль о бесконечном дает ей крылья, и она возносится туда, где не станут уже делить людей на поколения и народы, где не будет уже ни веков, ни времен, ни плача, ни страданий…» (с. 127 - 128). Но что же это? Кремль здесь прямо ассоциируется с Новым Иерусалимом, с Царством Небесным! Кремль воспринимается как место, где небесное и земное, божественное и человеческое, вечное и временное объединяются, откуда душа человеческая может прямо попасть в Небесный град.
С точки зрения мифа это имеет смысл, так как крепость внутри города есть мистическое отражение Божественного града, Нового Иерусалима, и признак стремления к нему или связи с ним. При этом важно, что Кремль имеет треугольную форму. Треугольник в мифе обозначает (как и круг) стремление всех вещей к сакральности, гармонии, упорядоченности, к высшему единству, к центральной полярной Точке, из которой исходит божественная энергия, освящающая это закрытое пространство. Треугольник связан с цифрой три и соотносится с понятиями неба и Троицы – Единосущей и проявляющейся в сакральной Точке.
Такой Точкой, таким сакральным центром внутри Кремля оказывается колокольня Ивана Великого и храмы рядом с ней: «Но здесь, на кремлевском холме, облитые светом главы соборов блестят по-прежнему и позлащенный крест Ивана Великого горит яркой звездою в вышине. Поглядите вокруг себя: как стройно и величаво подымаются перед вами эти древние соборы, в которых почивают нетленные тела святых угодников московских. О, как эта торжественная тишина, это безмолвие, это чувство близкой святыни, эти изукрашенные терема царей русских и в двух шагах их скромные гробницы, - как это отрывает вас от земли, тушит ваши страсти, умиляет сердце и наполняет его каким-то неизъяснимым спокойствием и миром!» (с. 128).
В мистическом смысле колокольня (как и башня) означает возвышение над обыденной, земной жизнью и подключение к божественным, духовным сферам. Колокольня и есть мифологическая Точка духовного просветления и восхождения в иное бытие, место связи земли и неба. Колокольня в этом смысле противопоставлена Вавилонской башне, ибо создатели последней желали земное искусственно сделать небесным и посадить человека на место Бога, а колокольня обозначает нисхождение Духа в наш мир, освящающее окружающее пространство, и духовное восхождение и эволюцию человека, то есть – союз человека и Бога. Храм же, всегда связанный с колокольней, и есть Дом Божий, место, куда Он нисходит и через которое присутствует в нашем мире. Земной храм всегда рассматривается в качестве образа храма небесного, как его проекция. Колокольня – это образ мировой оси, по которой божественная энергия спускается на землю, а храм – место ее концентрации. Церковь с колокольней мифологически обозначают храм-гору, находящийся в центре мира, на сакральном Полюсе, и по которому совершается восхождение на небо, к Богу. Храм-гора с древнейших времен не только образ нашего мира, но и модель высшего мира. При этом, поскольку Бог есть Слово, абсолютный Разум мира, то храм, место Его пребывания, объединяется с разумом и душой. Присутствие храма в мире делает пространство сакральным. Являясь творением Бога, храм соответствует Новому Иерусалиму, небу, раю.
Примечательно, что, описывая колокольню Ивана Великого и храмы Кремля, Загоскин не забывает сказать и о священных мощах, о склепах и могилах в них: «При первом взгляде казалось, на его высоких башнях покоились небеса, посреди которых выше всего блистал на главе Ивана Великого животворящий крест, осеняя своею благодатью священные гроба угодников Божиих, святые соборы и древнее жилище православных царей русских» (с. 417). Дело в том, что одним из обычаев славян было освящение строящегося дома, города, крепости сакральной жертвой. Практика захоронения в храме у всех народов также связана с идеей строительной жертвы: она делает здание прочным, придает ему сакральную силу. Сама строительная жертва имеет мифологическое значение первого творения. Вспомним, что в народных духовных песнях мир был создан Богом из Своего тела или из частей тела Адама – строительной жертвы, лежащей в основании всего мироздания. Так и Христос является строительной жертвой, принесенной ради создания нового мира – эпохи божественной любви, самопожертвования, сострадания и прощения. Без жертвы нет творения; жертвовать собой – значит творить новое при помощи божественной энергии, высвободившейся благодаря этой жертве. Все формы страдания и сострадания являются проявлениями жертвенности. Поэтому святые угодники, жертвовавшие своей жизнью ради ближних и во имя веры Христовой, оказываются строительной жертвой и Москвы, и всей русской земли.
Москва предстает на страницах книги Загоскина как подлинно священный город. Эта святость происходит не только от того, что в ней есть Кремль – сакральный центр и место пересечения с божественным миром, она возникает еще и потому, что в самой Москве много храмов, церквей, соборов, монастырей. Одна из героинь книги говорит с умилением: «А коли придет желание Богу помолиться, так наша матушка Москва и на это хороша. Святой город, батюшка!» (с. 78). Вот перед глазами путешественников открывается с Воробьевых гор прекрасный вид Москвы «со всеми колокольнями, церквами и каланчами, которые так походят на турецкие минареты… Впереди всего подымался Новодевичий монастырь со своими круглыми башнями и высокою колокольнею; посреди необозримых лугов тихо струилась в своих песчаных берегах капризная Москва-река: то приближалась к подошве Воробьевых гор, то отбегала прочь, то вдруг исчезала за деревьями, которые росли кое-где по скату холмов» (с. 36). Московские храмы, разбросанные по всему городу без видимого порядка, на самом деле и несут в себе сакральную энергию, пронизывая ею весь город, каждый дом и каждого жителя, превращая древнюю столицу в хранительницу православной веры и святости.
«Эти многочисленные церкви, эти древние обители иноков не возвещают ли всякому святую, православную Русь? Не говорят ли они вам о благочестивом обычае наших предков, которые не оставили нам ни развалин феодальных замков, ни древних дворцов, ни других общественных зданий, но зато всегда в память великих событий воздвигали храмы Божии, строили монастыри, и если многие говорят, что у нас нет вовсе исторических памятников, так это потому, что они ищут их вовсе не там, где их должно искать» (с. 289). Следует отметить, что здесь, вероятно, и скрывается ответ на вопрос: почему Москва – один из самых неприметных городков, стала почти неожиданно для всех столицей огромного государства. Митрополит Иоанн объяснял это чудо: «Именно превращение Москвы в центр русского православия определило ее судьбу, до того ничем не отличавшуюся от судьбы других русских городов»5. Эту же мысль разделял, как видно, 150 лет назад и Загоскин.
Известно, что в мистическом плане Москва, как наследница православия, является третьим Римом. При этом Рим и Константинополь (второй Рим) пережили духовное «падение» из-за того, что отказались от истинной христианской веры. Москва же будет третьим Римом также лишь до тех пор, пока сохранит в себе православие, иначе и она «падет», но и четвертому Риму уже не бывать. Теория Москвы - третьего Рима имеет, если можно так выразиться, «географическое» подтверждение: «Кругом всей Москвы считается тридцать пять верст; она, как Древний Рим и Византия, лежит на семи холмах» (с. 57). Не является ли это «совпадение» на самом деле доказательством божественного промысла, того, что Москве изначально, с момента ее основания, предначертано было стать столицей не только России, но и всего православного мира, сменив Константинополь. Цифра семь в мифосознании означает совершенство, сакральный порядок, циклизм. Цифра три, как мы помним, означает Троицу и небо, а четыре, квадрат – землю. В цифре семь, следовательно, происходит мифическое объединение небесного и земного, достигается совершенство и гармоничное слияние духа и материи, души и тела. Метод мифореставрации, примененный при чтении книги Загоскина «Москва и москвичи», раскрывает нам, что миф – это не просто чудесное предание о былом, но что он влияет на повседневную жизнь человека, сакрализует ее. Сама жизнь воспринимается как поток мифологических событий, происходящих в мифологическом же сакральном пространстве.
На Руси связь божественного и человеческого осуществлялась не только через храмы, сакральные Центры, но и олицетворялась фигурой православного царя. Это прекрасно разъяснил митрополит Иоанн: «Принятое на себя русским народом служение требует соответственной организации Церкви, общества и государства. Богоучрежденной формой существования православного народа является самодержавие. Царь – Помазанник Божий. Он не ограничен в своей самодержавной власти ничем, кроме выполнения обязанностей общего всем служения. Евангелие есть “конституция” самодержавия. Православный царь – олицетворение богоизбранности и богоносности всего народа, его молитвенный председатель и ангел-хранитель»6. В знаменитой триаде «православие – самодержавие – народность», наиболее полно и точно выразившей суть русского национального самосознания в XIX веке, монарху отводится роль посредника между Богом и людьми, Царством Божиим и Россией. Особенно ясно прослеживается эта роль и место царя в духовной иерархии земного-небесного в допетровской Руси, когда он пребывал в Москве и благодаря этому сакральный географический Центр объединялся с сакральным человеческим.
Но и после перенесения монаршего престола в Петербург эта связь сохраняется. Загоскин представляет читателю своей книги чисто патриархальный взгляд на русского царя как отца русского народа, любимого им и находящегося с ним в неразрывном единстве: «О, вы не можете себе представить, как прекрасен этот Кремль, когда державный его хозяин посетит свою Москву! Эта дворцовая площадь, на которой теперь так пусто, покроется и закипит вся народом, из которого многие ночевали на этой площади для того только, чтоб занять повыгоднее место и взглянуть лишний раз на своего государя. Вы посмотрели бы на Кремль тогда, как загудит наш большой колокол и русский царь, охваченный со всех сторон волнами бесчисленной толпы народа, пойдет через всю площадь совершать молебствие в Успенском соборе» (с. 41). При этом неразрывная связь царя и народа особенно подчеркивается Загоскиным тем примером, что тот идет в собор посреди толпы пешком и без стражи: «Нашему царю стража не нужна: его стража весь народ русский» (с. 42). Это, конечно, можно расценивать как пример патриархальной монархической утопии, но Загоскин, пожалуй, и показывает Москву как воплощение русской утопии – идеи единения всех слоев общества, а народа с царем во Христе.
В мифологическом смысле царь – универсальный Человек, земное воплощение божественной энергии, которую он получает во время церемонии помазания на царство и коронации. Он наделен сверхъестественной, сакральной силой, поэтому охрана ему не нужна, ибо Сам Бог защищает его от зла. Коронация, происходившая по традиции в Кремле, означает победу добра над злом, сакрального над профанным. «Златоглавая» Москва соотносится здесь с царской короной, сделанной из драгоценного металла и украшенной каменьями. Благодаря этому параллелизму и возникает прямая связь монарха и Москвы, монарха и всей России. Исполнение царем его православного служения и становится обязательным условием и Божьего покровительства, и любви со стороны русского народа. Мифореставрация фигуры царя раскрывает нам его подлинный сакральный смысл в русской идее.
Характерно, что, обращаясь к проблеме царской власти и ее связи с московской идеей, Загоскин затрагивает и вопрос соперничества Москвы и Петербурга. Главное, что автор считает отрицательным в Петербурге – это отсутствие исторической традиции, преемственности. Напротив, Москва сильна своими веками вырабатывавшимися традициями: «Конечно, Москва во многом не походит на Петербург, но это вовсе не оправдывает мнения тех, которые воображают, что она отстала от него целым столетием. Разумеется, Москва, как и всякий большой город, имеет свою собственную физиономию: в ней еще сохранились кое-какие предания старины, некоторые общественные и религиозные обычаи, неизвестные в нашей северной столице. Вы встретите в ней оригиналов, которых, может быть, не увидите в Петербурге» (с. 73). Еще Фаддей Булгарин в романе «Иван Выжигин» уподоблял Петербург «прекрасной молодой кокетке большого света», а Москву-матушку сравнивал с «пожилой богатой вдовушкой, которая, пожив в большом свете, удалилась внутрь России»7. Если Москва – душа патриархальной России, то Петербург – еще очень молодой город, ставший, однако, воплощением сильной имперской власти, государственно-административной идеи.
В аллегорической загадке «Брат и сестра» Загоскин олицетворяет Москву в образе старшей сестры, а Петербург – младшего брата. Загадка вся строится на сравнении двух характеров: «…он малый молодой, она пожилая барыня, у него нет ни одной морщины на лице, а у нее, бедняжки, как она ни белится, ни румянится, как ни красит волосы, а все седые локоны так из-под модной шляпки и выглядывают. Братец смотрит молодцом, выправлен, всегда навытяжке, строен, подборист, затянут в рюмочку и застегнут на все пуговицы; сестра, напротив, плотная, дородная барыня, держит себя весьма нерадиво, любит покривляться, не терпит никакого принуждения, ходит нараспашку и, как избалованная красавица гарема, нежится с утра до вечера на своих пуховых подушках. Нельзя, однако ж, не отдать ей справедливости: она большая мастерица выбирать свои положения и придавать им какую-то особенную грациозность. Я знаю многих, которым правильные движения и эстетические позы брата гораздо менее нравятся, чем небрежная манера и вовсе не европейские ухватки сестры» (с. 253).
Загоскина раздражает правильность, прямолинейность Петербурга – его домов и улиц. В этой правильности он видит нечто, противоречащее живому, естественному началу: «Трудно найти человека, который уважал бы более его чистоту и опрятность. Он также чрезвычайно любит однообразие и симметрию…» (с. 254). В этой правильности есть что-то высокомерно-эгоистическое, желание возвысить себя унижением всех окружающих. Загоскин, конечно, пристрастен в своих оценках, когда сравнивает «брата и сестру»: «Сестра большая хлебосолка; конечно, она не всегда хорошо накормит, и вино у нее подчас бывает с грехом пополам; но зато брат даст обед, да тотчас и ворота на запор: как ни звони в колокольчик, а все дома нет да нет; а к сестре каждый день милости просим! У нее двери без колокольчика и ворота всегда настежь. Брат очень умен, а сестра чрезвычайно простодушна; он рассудителен, холоден и с утра до вечера занят делом; она добра, приветлива и день целый ничего не делает. Он охотно любуется всем прекрасным и не жалеет на это денег; она в восторге от всего необыкновенного и хочет все иметь, но только как можно подешевле. Сестра, конечно, имеет свои недостатки, но зато такая радушная, гостеприимная и добросердечная женщина, что, несмотря на все ее странности и причуды, ее нельзя не полюбить. Я знаю это по себе: стоит только раз с ней познакомиться, а там уж ни за что не захочешь расстаться» (с. 255-256). Если понимать эту проблему философски, то здесь мы видим противопоставление культуры (Москва) и цивилизации (Петербург), духа и разума, божественного и мирского, сакрального и профанного. Не случайно прямые и угловатые границы Петербурга противопоставлены круговому оформлению московских границ.
Петербург есть победа человеческого разума, воли и цивилизации над «злой» природой. Он словно бы специально выстроен в самом непригодном для проживания месте (на болотах), чтобы доказать победу человеческого разума не только над природой, но и над живым естеством. Это победа отвлеченных идей над обыденной повседневной жизнью. Москва же, напротив, есть органическое порождение самой природы, ее дитя и находится с ней в слитности, в неразрывном единстве, сакрализуя ее.
Две российские столицы противостоят даже в том, какую из стихий природы считать разрушительной: Петербург боится воды, Москва – огня. Вода в мифе есть стихия женственная, близкая к хаосу, неупорядоченная, пассивная. В этом смысле вода и противостоит активному и «симметричному» Петербургу. Вода есть космогоническая стихия (над ней в начале времен летал Дух Божий: Быт. I, 1-2). Но она же есть и эсхатологическая, разрушительная сила, так как с ее помощью Бог во время потопа уничтожил погрязшее в грехах человечество. Угроза локального, местного потопа всегда витает над Петербургом и является напоминанием ему о возможной каре за прегрешения и гордыню. В современном мифотворчестве вода понимается как воплощение коллективного начала, массового сознания, общинности. В этом смысле вода противостоит Петербургу, как противопоставляются коллектив, община и государство.
Огонь же – стихия обратная воде: он активен, мужествен, индивидуализирован (так как имеет свой характер, «душу» и вообще близок к живому организму: рождается, питается, размножается, умирает). Многократные пожары, уничтожавшие Москву, выработали у ее жителей особый вид фатализма: ежедневное равнодушно-легкомысленное ожидание пожара и упрощенное отношение к дому, вещам, имуществу, которые в любой момент могут сгореть. Огонь – исключительно эсхатологическая стихия. С его помощью Господь погубил нечестивые города Содом и Гоморру и в огненном потопе будет уничтожен в конце времен и весь наш мир. Поэтому пожары – напоминание москвичам об их мессианском предназначении быть третьим Римом и о наказании на Страшном Суде за отступничество и предательство веры православной. Однако в современной мифологии огонь еще является и олицетворением сильной государственной имперской власти. В этом смысле пожары Москвы мифологически могут быть интерпретированы как вечные притеснения, унижения и гонения коллектива, «общества», простого народа со стороны государственной, бюрократической системы.
Москва и Петербург противопоставляются как воплощения пассивного, духовного, женского, коллективного и активного, разумного, мужского, государственного начала. Даже само слово «Петербург» - мужского рода, тогда как «Москва» - женского. В этом смысле Москва олицетворяет собой женственность русской души – один из главных элементов нашего национального самосознания. Вечная женственность проявляет себя в русской душе непосредственно через мифологические культы матери-земли, Софии, Богородицы. «Русский народ, - писал Н.А. Бердяев, - не чувствует себя мужем, он все невестится, чувствует себя женщиной перед колоссом государственности, его покоряет сила»8. Эта фраза прекрасно раскрывает суть противостояния двух идей – Москвы и Петербурга.
Женственность означает нераскрытость, невыявленность, неопределенность, природно-стихийное отношение к бытию, мифологизм на уровне национального самосознания. Но женственность означает не подчиненность, а мистичность, мистерийность русской души, ее тяготение к таинственному, сакрально-мифологическому миру, ее сопричастность и всеединство с мировой душой, ее открытость безднам и проникновение в духовный план бытия. В.В. Розанов воспевал силу женственного начала: «Женственное качество у русских налицо: уступчивость, мягкость. Но оно сказывается как сила, обладание, овладение. Увы, не муж обладает женою, это только кажется так, на самом деле жена “обладает мужем”, даже до поглощения. И не властью, не прямо, а таинственным “безмолвием”, которое чарует “волящего” и грубого и покоряет его себе, как нежность и миловидность»9. Женственность – это сила России, а не ее слабость; это то, что делает русский народ духовным и выносливым. Поэтому в исторической перспективе «сестра» одолела «брата», идея Москвы победила идею Петербурга.
Из этой женственности происходят и противоречивости русской души, выразившиеся в облике Москвы и характере ее жителей. Идя от внешнего облика города к характеру москвичей, Загоскин, прежде всего, неоднократно подчеркивает, что Москва – это город кругов и узких, кривых переулков (с. 25). Кривые переулки словно бы противоречат сакральной сущности радиальных и окружных улиц, бульваров и границ Москвы. На самом деле в этом автор усматривает ненависть москвичей к симметрии и рациональной упорядоченности.
Так, писатель устами одного из героев рассказывает о «известном богаче Д», который «выехал однажды в таком экипаже, что уж подлинно ни пером описать, ни в сказке рассказать, - все наперекор симметрии и здравому смыслу: на запятках трехаршинный гайдук и карлица, на козлах кучером мальчишка лет десяти, а форейтором старик с седой бородой; левая коренная с верблюда, правая с мышь. Другой барин не покажется на гулянье иначе, как верхом, с огромной пенковой трубкой, а за ним целый поезд конюхов с заводскими лошадьми, покрытыми персидскими коврами и цветными попонами. Третий не хочет ничего делать, как люди: зимою ездит на колесах, а летом на полозках; четвертый… Да где перечесть всех наших московских затейников. Воля, братец!..» (с. 81). Да и сам рассказчик признается, что любит противоположности: «…вечное лето мне точно так же бы надоело и сделалось несносным, как и беспрерывная зима. Я люблю особенно эти противоположности тогда, когда между ними нет никаких постепенных переходов и они, так сказать, встречаются меж собой…» (с. 112-113). Последнее замечание особенно любопытно: оно свидетельствует, что страсть к противоположностям, порожденная континентальным климатом России, основана все же не на установлении между ними жесткой оппозиции, а на их примирении, слиянии и благодаря этому неразличении. Неразличение противоположностей (синкретизм) есть, как известно, один из главнейших элементов мифологического сознания.
В русском человеке, по словам Загоскина, уживаются «русская беспечность и русский толк; радушие и удальство; по временам необычайная деятельность и подчас непреодолимая лень» (с. 70). Дуализм, двойственность есть, конечно, основная характеристика любого природного процесса или явления (день / ночь, зима / лето, мужское / женское, правое / левое, верх / низ). Но в реальной жизни эти полюса не противопоставляются, а сопоставляются, пересекаются и примиряются. Человеческие оппозиции примиряются в самом человеческом теле (иначе оно распалось бы на правую и левую сторону), а природно-космические полярности находят примирение в Боге-творце Вселенной. Духовные же противоречия находят свое выражение и слияние в художественном творчестве и мифотворчестве. Двойничество природы снимается введением третьего элемента, синтезирующего полярности, сливающего их воедино. Именно в этом синкретизме (неразличении), а вовсе не в «бинарных оппозициях» и заключается подлинная реальность. Даже существование человека строится на слиянии инстинкта жизни и инстинкта смерти, так как желание смерти и любовь к ней так же естественная и допустима для христианина, как желание и любовь к жизни. Однако только русскому человеку (и это есть черта нашего национального самосознания, отмеченная Загоскиным) удалось в полной мере объединить и слить в своей душе все возможные противоречия и полярности.
Следует отметить, что слияние противоречий приводит не к затуханию, а высвобождению колоссальных энергий такой силы, что русский человек далеко не всегда с ними может справиться. Отсюда – подмеченная Загоскиным стихийность, неупорядоченность русских, широта души. Россия «мелочей не любит, ей надобно разгулье, простор; ей все давай в колоссальных размерах, все считай сотнями да тысячами верст! Наше первое шоссе раскинулось не на сто, а разом на семьсот верст, следовательно, могло бы опоясать Францию во всю ее ширину, начиная от савойской границы до Атлантического океана, и протянуться от Дувра до Эдинбурга, то есть во всю длину Англии и южной Шотландии» (с. 64). Загоскин делает вывод, к которому будут возвращаться многие русские писатели и мыслители вплоть до наших дней: широта, разгульность и стихийность русского характера прямо зависит от широты, безграничности, необъятности нашей земли. «Ведь наша Русь не то, что чужие края: там живут тесно: проехал версту – село, проехал две – пригородье, а верстах на десяти в трех городах побываешь. В одном государстве позавтракаешь, а в другом придется отобедать. Нет, брат, русская земля не то: и широко, и просторно, и гладко, так что ты себе хоть шаром покати» (с. 71). И в русской душе есть такая же необъятность, безграничность, бескрайность, как в русской равнине. Русский народ – это народ откровений, вдохновений, жизни духа. Ему чужда убогая рациональность и индивидуалистическая ограниченность западной буржуазной культуры. Б.П. Вышеславцев, отталкиваясь от творчества Ф.М. Достоевского, осознал, что «есть беспредельность в русской природе и в русской душе, она не знает ни в чем предела: в этом ее трагизм, порою ее комизм, иногда ее гибель, но всегда своеобразное величие! Вот загадка русской души – она как бы любит бесформенность, незавершенность»10. Русская душа в силу этого иррациональна, интуитивна, что помогает ей, не принимая ценности материальных благ, обратиться к выработке духовных ценностей. Отсюда – такая мощь религиозной жизни: в ней русский человек видит единственную возможность хоть как-то упорядочить свою натуру и организовать свою духовную жизнь.
Образом, гениально выразившим безудерж и стихийность русской души, становится несущаяся по дороге тройка. Н.В. Гоголь был не одинок в своем сравнении Руси с тройкой. То же, собственно, делает и Загоскин: «Заляжешь в просторную телегу, завернешься в шинель, да и покатывай! Эх, как вспомнишь, братец: случится иногда попасть на удалого ямщика – ах, ты, Господи!.. Коренная рвется из оглобель, пристяжные визжат, ну, вот так и грызут землю!.. Бравый ямщик встряхнет кудрями, шапку набекрень, присел кой-как бочком, прибрал вожжи, гаркнул – и света Божьего не взвидишь! Только что по кочкам попрыгиваешь да любуешься русскою удалью. Кати, лихая тройка!.. Захлебывайся, валдайский колокольчик!.. Летите мимо, поля, леса и перелески!.. Любо, да и только! Вот засинелся вдали черный бор… глядь, а ты уж в нем… Вот порой проглянет деревенька, мелькнет в стороне боярская усадьба, - ау!.. поминай как звали!.. Ну, словно вихрем несет тебя на край света, словно крылья тебе подвязали и ты мчишься туда, где небо сходится с землею!.. Вот это, братец, езда!.. Не успеешь оглянуться, а станция и тут! Хлебнул чайку, впрягли, и пошел опять по всем по трем!» (с. 71).
В древнейшей мифологии (эпохи охотничьих культур) небесная колесница – это само Солнце. В более поздних мифах (эпохи земледелия) – средство передвижения бога-громовержца. Но, во всяком случае, колесница в мифе соотносится с физическим телом и мощью, развитием и прогрессом. Лошади воплощают в себе жизненные силы и чувства, а вожжи – мысль и волю. Движение колесницы означает эволюцию, восхождение, а быстрая езда – резкое, скачкообразное превращение, выход на новый, более высокий духовный уровень, где тело следует повелению души. Мифологема солнечной или крылатой колесницы характерна для многих культур и превращается у русских в образ несущейся тройки, который можно назвать «нациологемой» - первообразом русского национального самосознания. Нациологема здесь вырастает из мифологемы, как и национальное самосознание русских вырастает из мифосознания. Однако несущаяся тройка является у Загоскина образом не только России, но и Москвы. Первопрестольная «ходить пешком не охотница и до того не любит ездить парою в карете, что даже к обедне в свой приход не поедет иначе, как четверней. Жить в тесноте она решительно не может: ей надобен простор…» (с. 254). Образ извозчика-лихача так же неотделим от Москвы, как несущаяся тройка – от России (очерк «Ванька»). Матушка-Москва здесь для рассказчика действительно выражает глубинную сущность мифа России.
Еще одной важнейшей мифологемой, определяющей облик Москвы, является сад. «Взойдите летом на Ивана Великого, взгляните кругом, и вы увидите перед собой не город, а беспредельное зеленое море, усыпанное домами. Уверяю вас, это вовсе не пиитическая выходка, а самое верное выражение истины. Исключая середину города, где строение по большей части сплошное, вы редко встретите дом, при котором не было бы хотя маленького садика или, по крайней мере, нескольких кустов бузины и акации. В Москве считается садов публичных шесть, ботанический один, частных тысяча двадцать четыре и пятнадцать бульваров, из которых иные могут назваться садами» (с. 110-111). Мифологема сада связана с закрытым сакральным пространством, но главное – она связана с образами утопического Золотого века, древнего райского сада. Эта древняя мифологема также переходит в нациологему. Устраивая во дворе своего дома сад, горожанин не просто выражает этим свое желание быть поближе к земле и природе (что соответствует почвенности русской культуры), но и переносит себя в свой собственный маленький Золотой век, в рай, где жили до грехопадения первые люди.
Вся Москва – это сад, если смотреть глазами Загоскина. Следовательно, вся Москва – воплотившийся мифический Золотой век, земной рай, где счастливые люди живут без забот, тревог и в гармонии с природой и Богом, где человеческий и природный миры не различаются, а культура природоподобна. Однако при этом жители сада – сплошь представители высшего общества, аристократия. Эти утопические видения посещают рассказчика в Нескучном саду: «…дорожки были вычищены, знаменитый мост, соединяющий обе части сада, мост, который, к сожалению, теперь уже не существует, исправлен, укреплен и сделан безопасным; домики украшены; и к воротам сада подъезжали не одни уж рессорные тележки и ухарские пары, но очень часто четвероместные кареты, а по тенистым аллеям бегали миловидные дети и мелькали соломенные шляпки московских дам высшего общества» (с. 411). Утопия Москвы у Загоскина – это в какой-то мере аристократическая утопия.
Неудивительно, что сад пробуждает в Загоскине некие мифологические ожидания и мистические переживания, особенно ночью, когда земля, по древним поверьям, наполняется духами, демонами, выходцами из иного мира, привидениями. «Ночь была лунная, воздух теплый, влажный, напитанный ароматом. Дойдя до середины моста, я остановился; мертвое молчание, густая тень деревьев и под ногами эта пропасть, - жилище пресмыкающихся и приют летучих мышей, - все располагало мою душу к каким-то таинственным ощущениям, все переносило ее в мир чудес и очарований. Мне казалось, что я стою у входа в знаменитую Волчью долину, что на дне ее льют роковые пули и Черный стрелок выглядывает из-за толстого пня сухой березы, которая, как мертвец в белом саване, отделяется от темной зелени живых деревьев. Вот яркий луч месяца прокрался между листьями и заблестел на чешуйчатой спине красноголового ужа; вот что-то зашелестилось над моей головою, и летучая мышь, крутясь по воздуху, исчезла в глубине ущелья. Вот набежала черная туча, луна скрылась за нею, мрак сгустился, и сотни светляков, как звездочки, затеплились на кустах и высокой траве, которая растет привольно на дне этих неприступных стремнин и буераков, и в то же самое время на вершине высокой сосны заохал вещий филин. Я не могу рассказать вам, что за странные ощущения, похожие на тихую грусть, не чуждые какого-то страху, но вместе с этим чрезвычайно приятные, овладели моей душою» (с. 413). А рядом эхом отвечает на вопросы человека сам «хозяин» - домовой (с. 415). Это отрывок – одно из многих вставных стихотворений в прозе, создающих невероятное, непередаваемое лирическое настроение, и в то же время пробуждающих в сознании читателя какие-то мифологические образы.
Все это описание – прекрасный пример потока мифологического сознания. Все отношение наблюдателя к природе – совершенно мифологическое. Характерно, что ключевым здесь является чувство страха: «Страх – чувство болезненное; но эта безотчетная робость, от которой замирает слегка наше сердце, имеет в себе какую-то неизъяснимую прелесть» (с. 413-414). Страх обладает особой притягательной силой для человека. Дело в том, что именно чувство страха ложится в основу мифотворчества: человек стремится избавиться от терзающего душу ужаса и переносит во вне себя, материализуя в образах различных монстров, чудовищ, мифологических героев. Однако верно и то, что именно благодаря страху человеку приоткрывается дверь в эту удивительную вторую реальность, полную странных существ и завораживающих тайн. Поэтому страх и обладает такой притягательной силой и «неизъяснимой прелестью». Без него человек утратил бы и чарующий миф, и поэтическое восприятие мира, стал бы примитивно-однолинейным. А уж русский человек, и особенно москвич, не может жить без мифа – священного предания о своей стране и своем городе.
Мы видим, насколько велика степень мифологичности данного текста. Подвергнув мифореставрации книгу Загоскина «Москва и москвичи», мы ясно определили, что миф на самом деле организует всю жизнь горожанина, да и сама Москва есть сакральное, мифологическое пространство. Не миф присутствует в Москве, а сама Москва присутствует в мифе (сакральной реальности), организуется им и предстает как миф. Наконец, и для Загоскина это самое важное, писатель стремится раскрыть мифологию русской души, выводя ее из мифологии московской. Миф пронизывает весь текст, влияет на содержание книги, ее смысл, систему образов, но при этом все они изображены абсолютно реалистически. Взгляд Загоскина можно назвать мифореалистическим, ибо он воспринимает миф в качестве неотъемлемой части реальности, видит и раскрывает подлинные тайны и бездны русской и московской жизни. Это сакральный миф, в котором мы все живем и без которого невозможно представить ни Москву, ни Россию.
1 Цитаты приводятся по изданию: Загоскин М.Н. Москва и москвичи. Записки Богдана Ильича Бельского. М., 1988. В скобках указан номер страницы.
2 Карамзин Н.М. История государства Российского. В 3-х т. Т. 1. СПб., 1998. С. 331.
3 Angebert J.-M. Las ciudades magicas. Barcelona, 1976. P. 14 – 15.
4 Быструшкин К.К. Феномен Аркаима: Космологическая архитектура и историческая геодезия. М., 2003. С. 10, 34-35.
5 Митрополит Иоанн. Самодержавие духа. Очерки русского самосознания. СПб., 1994. С. 102.
6 Там же. С. 53.
7 Булгарин Ф.В. Иван Выжигин и его приложение Петр Иванович Выжигин. М., 2002. С. 143.
8 Бердяев Н.А. Судьба России. М., 1990. С. 39.
9 Розанов В.В. Среди художников. М., 1994. с. 353.
10 Вышеславцев Б.П. Русская стихия у Достоевского // Русские эмигранты о Достоевском. Сборник. СПб., 1994. с. 63.
20
3 107
22 049 
