11
Модуль 2. Современная поэзия
Лекция
2.3. Творчество Тимура Кибирова
Краткая творческая биография
Т. Кибиров (настоящее имя Тимур Юрьевич Запоев) родился 15 февраля 1955 года в семье офицера и учительницы. Окончил историко-филологический факультет МОПИ.Печатается как поэт с 1988 года: журналы и альманахи «Время и мы», «Атмода», «Третья модернизация», «Театральная жизнь», «Континент», «Юность», «Литературная Осетия», «Синтаксис»; «Театр», «Родник», «Дарьял», «Митин журнал», «Дружба народов», «Новый мир», «Странник», «Русская виза», «Кавказ», «22», «Соло», «Знамя», «Огонек», «Арион». Переводил стихи Ахсара Кодзати с осетинского языка.
Т. Кибиров выпустил в свет более 20 стихотворных сборников, в частности «Общие места» (1990 г.), «Календарь» (1991 г.), «Стихи о любви»(1993 г.), «Сантименты: Восемь книг»(1994 г.), «Когда был Ленин маленьким» (1995 г.), «Парафразис»(1997 г.), «Памяти Державина»(1998 г.), «Избранные послания» (1998 г.), «Интимная лирика»(1998 г.), «Нотации»(1999 г.), «Улица Островитянова» (2000 г.), «Юбилей лирического героя»(2000 г.), «Amor, exil»(2000 г.), «Кто куда, а я – в Россию» (2001 г.), «Шалтай-болтай»(2002 г.), «Стихи»(2005 г.), «Кара-барас»(2006 г.), «Три поэмы»(2008 г.), «Стихи о любви»(2009 г.), «Греко- и римско-кафолические песенки и потешки.1986-2009»(2009 г.).
Т. Кибиров отмечен Пушкинской премией фонда А. Тепфера (1993), премиями журналов «Знамя» (1994 г.), «Арион» (1996 г.), «антибукеровской» премией «Незнакомка» (1997 г.), премией «Северная Пальмира» (1997 г.), стипендией фонда И. Бродского (2000 г.), премией «Станционный смотритель» (2005 г.), грантом М. Б. Ходорковского «Поэзия и свобода» (2006 г.), дипломом премии «Московский счет» (2007 г.), премией «Поэт» (2008 г.). Книга «Стихи» входила в шорт-лист XVIII Московской международной книжной выставки-ярмарки (2005 г.), книги «Кара-Барас» и «На полях «A Shropshinelad» – в шорт-лист Бунинской премии (2007 г.).
В течение недолгого времени Т. Кибиров был главным редактором журнала «Пушкин» (1998 г.), затем работал в телекомпании НТВ, был обозревателем радиостанции «Культура» (2004-2006 гг.).
Его поэзию относят к постмодернизму, соц-арту и концептуализму. Для Кибирова характерно пересмешничество, пародия, самопародия, установка на скрытое и открытое цитирование как классической литературы, так и советских, идеологических или рекламных штампов.
Тематика и поэтика стихов Т. Кибирова
К публике Тимур Кибиров пришел сложившимся поэтом, со своей собственной эстетической идеей (описанной в критике как романтический, или новый, или пост- концептуализм, новая сентиментальность, новая искренность, пост-постмодернизм). В ее основе – контаминация двух дискурсивных пластов: лирики и советского дискурса. Понятие «дискурсивный пласт» здесь обозначает не просто язык в лингвистическом смысле. Это – язык, впитавший в себя менталитет культуры, которая изъясняется на нем. В этом смысле к дискурсу «совка» никак нельзя отнестись пренебрежительно. Помимо «формул официоза» он вобрал в себя языковую сферу частного бытия и быта – «азбуку» детства, отрочества, юности, «грамматику» казармы и студенческой общаги, слова комплиментов, приветные речи любви моментов, анекдоты и тексты «песен о главном», языковой опыт у пивного ларька, гамлетовские вопросы по-русски и, конечно, язык литературы (от школьного списка на лето до коллекции гурмана) – то ценностное языковое поле, из которого бессознательно прорастает и в котором осознает себя личность.
В художественном пространстве советский дискурс, разумеется, преобразился: из повседневности в зрелую и зримую мифологию. Мифы, пронизывающие жизнь, предстали в эстетизированном и отстраненном виде собрания «мифов и легенд». Изображение же действительности через призму мифологий при реализации в слове требует именно эпической формы.
Эпичность у раннего Кибирова проявилась и в балладной (повествовательной) основе сюжетов, и в риторическом приеме перечисления с неизбежным нагнетанием экспрессии, в дидактичности и аллегоричности. Это сказалось на «эпическом» объеме текстов и отразилось в поэтике названий: книга «Лирико-дидактических поэм» (1986 г.), «аллегории» из «Рождественской песни квартиранта» (1986 г.), многочисленные «баллады», сюжетные «эклоги» и «романсы», составляющие «Стихи о любви» (1988 г.) и т.д.
Мифо-дидактическая прививка нисколько не повредила лиричности. Напротив, последняя приобрела совершенно новое звучание. Справедливо связывают стиль Кибирова с традицией «народной песни» – от городского (блатного) романса и его бардовского воплощения до эстрадно-фольклорного жанра типа «Катюши». Песня для Т. Кибирова– арсенал цитат, а во многом – «форма» его собственного голоса. Мифологический экстракт советского дискурса и элементы «песен о главном» появились у Кибирова в лирической поэзии: субстратом для усвоения «инородного» (для классической литературы) «народного» дискурса послужила высокая лирика. Речь идет не только о скрытом и явном цитировании, которое в той или иной мере (эта мера целиком зависит от эрудиции читателя, к которой Т. Кибиров предъявляет подчас очень высокие требования) лежит на поверхности, но и о более глубинном, архетипическом уровне проявления классической лиричности. От лирики Кибиров взял сильную позицию высказывания от первого лица, обеспечивающую искренность и исповедальность. Более того, эту интимность он усилил, реанимировав жанр дружеского послания. Однако гипер-интимность не изменила центристскую позицию лирического субъекта в тексте. Конечно, в стихах Кибирова вещает не Пророк: скорее, Акакий Акакиевич Башмачкин. Мир в творчестве Т. Кибирова представляется как «лежащий во зле», бессмысленности. Мир нуждается в спасении, а защита мира производится через защиту обыденного, простых событий, простой немудреной жизни. Таким образом, лирический герой Т. Кибирова видит в своем статусе «маленького человека» единственно верную позицию, так как именно «маленький человек», его «маленькая» жизнь в ее обыденности и повседневности – это и есть главный космический столп.
Характерный для Т. Кибирова герой говорит из массы и зачастую от имени массы. При этом он акцентированно автобиографичен. Таков герой, например, «Вступления в книгу «Сквозь прощальные слезы», «Игорю Померанцеву. Летние размышления о судьбах изящной словесности», «Солнцедара», «Двадцати сонетов к Саше Запоевой», «Возвращения из Шилькова в Коньково» и многих других кибировских текстов. В творчестве Кибирова совпадение лирического героя и биографического автора по некоторым параметрам почти абсолютно. Недаром в его стихах встречаются такие, например, строки:
И стало трудно понимать
усталому уму.
Уснул лирический герой,
и снится сон ему.
До процитированного четверостишия в «Истории села Перхурова» помещено описание явно хорошо знакомой самому поэту дачной действительности вне всякой тематической иерархии:
Июльский полдень золотой
жужжал в сто тысяч жал.
Не одолев и полпути
взопрел я и устал.
С небес нещадно шпарил зной.
Вострянск навозом пах.
Промчался мимо самосвал,
взметнув дорожный прах.
Далее же идет стилистическая вариация на темы русской поэзии и фольклора (а лирический герой, когда и появляется, становится таковым уже в сугубо кормановском смысле). Один же из сборников Т. Кибирова прямо называется «Юбилей лирического героя», и стихи, в него входящие, написаны в преддверии юбилея самого автора и сразу после него.
Т. Кибиров подробнейшим образом описывает самый повседневный быт, те реалии эпохи, которые для его героя становятся жизнеобразующими элементами. Однако я лирического героя Кибирова, перерастая в мы, несколько видоизменяет этот процесс, видоизменяя, соответственно, и конечный результат. Во-первых, для кибировских текстов, описывающих жизнь и состояние лирического героя в контексте эпохи, характерно особое построение: многие из них не имеют ни сюжета (балладного или какого-либо иного), ни, казалось бы, четкой, окончательной композиции. Они построены на практически неоткомментированном перечислении реалий времени. Например, во «Вступление в книгу «Сквозь прощальные слезы» читаем:
Пахнет дело мое керосином,
Керосинкой, сторонкой родной.
Пахнет «Шипром», как бритый мужчина,
И, как женщина, – «Красной Москвой»
(Той, на крышечке с кисточкой), мылом,
Банным мылом и банным листом,
Общепитской подливой, гарниром,
Пахнет булочной там, за углом.
И таким образом написано все это большое стихотворение, ставящее знак равенства между лирическим героем и его современниками. Слияние я с мы у Кибирова даже здесь, при перечислении усредненных жизненных реалий для всех (там еще и «Беломор», и отдых в Крыму, шашлык на ВДНХ, алый пионерский галстук, пистоны и карбид и многое-многое другое, даже колбаса!) происходит своеобразно. Герой Кибирова весьма редко склоняется к полифонии, как правило, говорит сам от себя и, ощущая себя частью текущей жизни, все же всегда стоит как-то наособицу. Причем эта отделенность лирического героя кристаллизуется благодаря не протесту или инакомыслию, выраженным так или иначе. Они в стихах Кибирова, конечно, есть, и даже занимают значительное место. Инакомыслие героя Кибирова проистекает из убежденности, что, хотя все люди, по большому счету, созданы природой и культурой на один манер, каждый имеет право на собственный мир, формируемый личным выбором. Кибировскийгерой при этом не участвует в борьбе с общественной системой, так как не считает себя ее пленником. Он как бы одновременно и изнутри, и со стороны наблюдает за ее изменениями, о чем-то ностальгирует, над чем-то иронизирует (чаще всего над самим собой), делает выводы, ведя мерный монолог, иногда вступая в вымышленный диалог или каким-то конкретным адресатом, или с абстрактным читателем:
И в этой-то теме – и личной, и мелкой! –
кручусь я опять и опять!
Кручусь поэтической Белкой и Стрелкой,
покуда сограждане спят.
Кручусь Терешковой, «Союз-Аполлоном»
над круглой советской землей,
с последним на «Русскую водку» талоном
кружусь над забытой страной!
«Чому я ни сокил?» – поют в Шепетовке,
плывет «Сулико» над Курой,
и пляшут чеченцы на пальчиках ловко,
и слезы в глазах Родниной!
И далее:
Задравши штаны, выбираю я «Пепси»,
но в сердце – «Дюшес» и «Ситро»,
пивнуха у фабрики имени Лепсе,
«Агдам» под конфетку «Цитрон»!
Люблю ли я это? Не знаю. Конечно.
Конечно же нет! Но опять
лиризм КВН-овский и КГБ-шный
туманит слезою мой взгляд!
Чому ж я ни сокил? Тому ж я не сокол,
что каркаю ночь напролет,
что плачу и прячусь от бури высокой…
А впрочем, и это пройдет. («Меж тем отцвели хризантемы…»)
Именно в этом обособлении лирического героя внутри массы современников и помогает прямой автобиографизм. Помогает он и в стремлении не потерять лирическое я в потоке сплошного затекста. Так, процитированное ранее кибировское стихотворение «Вступление в книгу «Сквозь прощальные слезы» посвящается Л. Кибировой и заканчивается следующим образом:
Пахнет дело мое, пахнет тело.
Пахнут слезы, Людмила, мои.
Оставаясь «маленьким», герой Т. Кибирова часто вещает с трибуны пушкинско-евтушенковского Пророка. Контрастное сочетание разных дискурсивных пластов в кибировских текстах обеспечила ирония.
Поэзия Т. Кибирова, близкого к постмодернистской эстетике, с точки зрения аккумуляции подтекстов – явление выдающееся даже для постмодернизма. В его стихах самым поразительным и чаще всего неожиданным образом перемешаны реалии (или псевдореалии) различных – и по времени, и по месту существования – культур: образы, темы и мотивы из разных мифологических систем, имена деятелей искусства, литературных героев, имитация различных литературных манер и стилей, парафразы на строки известных стихов, предпосланные эпиграфы, намеки на известные события из жизни тех или иных деятелей культуры и т.д. Составленные во многом по музыкальному принципу лейтмотивности, стихотворные книги Кибирова часто обнаруживают последовательное повторение одних и тех же скрытых цитат, различного рода аллюзий, перефразирований, вариаций на тему и пр. Наиболее часто Т. Кибиров использует гибридно-цитатный «метод», вновь и вновь пародируя известные строки и образы классиков – от Пушкина и Лермонтова, Тютчева и Некрасова до Брюсова, Маяковского, Мандельштама и др.
Вот лишь некоторые примеры иронической «перелицовки» классических цитат, спроецированных и на наше время: «То домового мы хороним, / то ведьму замуж выдаём», «Хорошо бы / крышкой гроба прннакрыться и уснуть. / Хорошо бы. / Только чтобы / воздымалась тихо грудь»; «Юноша бледный, в печать выходящий, / дать я хочу тебе два-три совета»; «Под собою почуяв страну, / мы идем потихоньку ко дну»;
В полночный час такси ловя
я вышел на Тверскую.
Там проститутку встретил я
не очень молодую.
Большущий вырез на груди.
Малюсенькая юбка.
И Музе я сказал: «Гляди!
Будь умницей, голубка!»
Наиболее ярким примеров того, как именно формируется «свое» слово Т. Кибирова из «чужого» слова предшествующей литературной традиции, является реализация поэтом пушкинской традиции. Именно она особенно сильно, последовательно и, главное, концептуально проявляется в творчестве Т. Кибирова. При этом вариативность включения пушкинского подтекста в стихи Кибирова воистину впечатляет.
Многие циклы и сборники Кибирова формируются путем активного использования субтекстуальных компонентов, в том числе – эпиграфов. Так, в частности, сделан сборник 1990-го года «Послания Ленке и другие сочинения». Все стихотворения сборника предваряются эпиграфами из пушкинских «Повестей Белкина» (преимущественно из «Капитанской дочки»), при этом они в целом являют собой последовательное рассуждение о судьбах России и о состоянии российской культуры на рубеже 20-21 столетий. Пушкин же в этом контексте является не просто прямо и косвенно цитируемым там и тут автором, а индикатором современного состояния отечественной культуры – расхищенной и искаженной наследниками классического «золотого» века, но сохранившей здоровые корни где-то в глубине нынешнего культурного опыта. При этом филологически подкованный в области пратекстов и по-постмодернистски многоголосый лирический герой Кибирова с горечью замечает:
Пойдем-ка по библиотекам!
Там под духовностью пудовой
затих навек вертлявый Пушкин,
поник он головой садовой –
ни моря, ни степей, ни кружки.
Он ужимается в эпиграф,
забит, замызган, зафарцован,
не помесь обезьяны с тигром,
а смесь Самойлова с Рубцовым.
Это камень в огород литературоведов, вроде нас обращающихся к проблеме интертекста и, с точки зрения кибировского лирического героя, своими научными изысканиями убивающих истинный смысл поэзии. Недаром позже Кибиров напишет стихотворение «За чтением «Нового литературного обозрения»:
Нет, ты только погляди,
как они куражатся!
Лучше нам их обойти,
эту молодежь!
Отынтерпретируют –
мало не покажется!
Так деконструируют –
костей не соберешь!
При этом, иронически относясь к филологическим поискам смыслов поэтического текста, герой Кибирова сам интерпретирует пушкинскую традицию внутри собственных стихов. Точнее, он предлагает новые прочтения старых смыслов.
Часто, например, можно наблюдать в стихотворениях Т. Кибирова переработку пушкинских тем и сюжетов. Это, конечно же, переработка постмодернистского типа, то есть, в первую очередь, ироническая. Пример:
«Все мое», – сказала скука.
«Все мое», – ответил страх.
«Все возьму», – сказала скука.
«Нет, не все», – ответил страх.
Эта переделка пушкинского разговора золота и булата, но в конце первого же четверостишья она меняет тональность. Дальнейший диалог скуки и страха приводит их к консенсусу и признанию того, что мир вокруг – ничто, а поэтому и спорить не о чем:
Ах, какое ничего –
Нет пощады от него.
Ну а коли нет пощады –
Так и рыпаться не надо
Эта переделка Пушкина похожа на констатацию факта рокового изменения действительности, в результате которого не только злато и булат остаются в нынешнем мире не у дел, но даже скука и страх лишаются своей жизненной платформы и основания в мире бессмысленности. Сплин кибировского лирического героя происходит не от врéменного, а от окончательного разочарования в сущем мире, который выродился в общество потребителей. И Пушкин, поэт, поэзия в этом мире вещей перестали пророчить и жечь глаголом. Отсюда и ирония по отношению к этим категориям культуры. Она не столько деконструирующая, сколько горькая.
В ряде кибировских стихотворений даются аллюзии на пушкинского «Пророка» и некоторые другие стихи Пушкина, в центре внимания которых стоят также темы поэта, поэзии, творчества. По большей части Кибиров это делает с применением той же горькой иронии, при этом понятие «творчество» соотносится у него с понятием «товар», миссия поэта низводится до сомнительного статуса обслуживающего общество потребителей полубалаганного действия:
Нет денег ни хрена! Товар, производимый
в восторгах сладостных, в тоске неизъяснимой,
рифмованных словес заветные столбцы
все падают в цене, и книгопродавцы
с поэтом разговор уже не затевают («Игорю Померанцеву.Летние размышления о судьбах изящной словесности»);
Лира, лира моя, бас-гитара.
Аполлонишка, сукин ты сын! («Литературная секция»).
Пророки, с точки зрения лирического героя Кибирова, в современном мире никем не будут услышаны, их даже не станут изгонять, как у Лермонтова в одноименном стихотворении, они просто не состоятся за обескураживающей ненадобностью. Поэтому рождается следующее антиподное «Пророку» Пушкина стихотворение, содержащее в то же время аллюзию на стихотворение В. Брюсова о творце и высокой сути творчества:
Юноша бледный, в печать выходящий.
Дать я хочу тебе два-три совета.
Первое дело – живи настоящим,
ты не пророк, заруби себе это.
И поклоняться Искусству не надо.
Это уж вовсе последнее дело!
Экзюпери и Батая с де Садом,
перечитав, можешь выбросить смело. Смешение цитат и аллюзий, постановка в один литературный ряд разновеликих и разноликих авторов – это традиция постмодернизма; горько-ироническая «подстежка» классических текстов о миссии поэта – характерное для Кибирова рубежа веков явление. При этом Россию его лирический герой любит не меньше Пушкина, и именно творчеством она для него освещена и потому дорога. Пушкин во многих случаях становится в кибировских стихах одним из важнейших в ряду прочих оправданий России и самого лирического героя Кибирова:
Это Родина. Она
неказиста, грязновата,
в отдаленье от Арбата
развалилась и лежит,
чушь и ересь городит.
Так себе страна. Однако
здесь вольготно петь и плакать,
сочинять и хохотать,
музам горестным внимать,
ждать и веровать, поскольку
Здесь лежала треуголка
И какой-то том Парни .
В более позднем стихотворении эта мысль высказывается еще определеннее:
Эфир струит поток цитат,
Ведущий чушь несет,
Поскольку двести лет назад
Родилось наше все!
«Неужто все?!» – безумец рек.
Но я ответил: «Да!»
«Навек?» – «Как минимум – навек,
Но лучше бы на два».
Архивны юноши кривят
Брезгливые уста,
Уже два века норовят
Сместить его с поста.
Мне ж Мандельштам нейдет на ум
И Бродский нехорош,
Лишь он моих властитель дум
И чувствований тож.
Пусть он не написал «Муму»,
Пускай промазал он,
И все же памятник ему
Над нами вознесен!
Оспорить трудно дурака,
А убедить нельзя…
Но славен будет он, пока
Живу хотя бы я.
В данном случае мы имеем дело с иронией отнюдь не развенчивающей основной пратекст (пушкинского «Пророка» и «Памятник») и прочие реминисценции. Вспомним, что постмодернистская ирония чаще всего не направлена на развенчание источника. Она стремится либо к остранению, либо к переработке темы на другом уровне (временном, событийном, контекстуальном и т.д.). В итоге во всех вышеприведенных примерах она развенчивает время настоящее, а Пушкин является для этого развенчания высшим мерилом.
Именно в преломлении к современности Кибировым перерабатывается в ироническом ключе другие пушкинские темы и сюжеты. Например, тема любви при явных аллюзиях на Пушкина решается прямо противоположно, ставя кибировского лирического героя на пушкинский уровень только накалом страстей:
Я Вас любил. Люблю. И буду впредь.
Не дай Вам бог любимой быть другими!
Часто Кибиров допускает напрямую стебушную цитацию разнообразных поэтов, в том числе – и Пушкина, когда берется конкретное стихотворение, почти дословно цитируется, но смысл его оказывается совершенно перевернут за счет специально извращаемых его вставок. Иногда ничего практически не меняется, кроме одной-единственной буковки, но получается, например, следующее:
«Ты, Моцарт, – лох, и сам того не знаешь!». Далее в стихотворении идет цитация похожим образом измененных пушкинских строк из разных мест, что вместе приводит к ироническому изменению облика Моцарта из «Маленьких трагедий». Из страдающего гения он превращен в гения довольно злого из-за обреченности на одиночество. Это наводит на мысль, что в наши времена злодейство и гений уже совместимы.
Смеховой эффект у Кибирова может достигаться за счет иронической стилизации либо аллюзии внутри совершенно «чужого» для конкретных пушкинских произведений текстов. Особенно нагляден в этой связи пример стихотворения «История села Перхурова (компиляция)». В нем на различном стилистическом материале, с применением разновременных литературных этикетов (от фольклорного до самого современного) рассказывается история Евгения Онегина – асоциальной личности, склонной к нонконформистскому поведению. Каждый использованный стилистический материал дает Кибирову «своего» Онегина и «свою» историю его жизни. В былинном стихе он – богатырь, в стилистической традиции романтизма – бунтарь, в онегинской строфе – Онегин. Когда же текст «переливается» в современность, Кибиров избирает стиль блатной дворовой песни, почти шансона:
В Питере жил парень-паренек – эх, паренек! –
Симпатичный паренек фартовый,
Крупную валюту зашибал он – и водил
Девушек по кабакам портовым!
Женщин как перчатки он менял – всегда менял! –
Кайфовал без горя и печали.
И шампанским в потолок стрелял – эх, стрелял! –
В ресторанах Женьку узнавали!
Далее появляются «Вован молодой», Оля и Танюша, а дело заканчивается перестрелкой друзей. Так «Евгений Онегин» переводится на «народный» язык современной популярной культуры – разумеется, иронически по отношению к культуре, а не к Пушкину или его произведению.
Активно и вполне осознанно, пользуясь наиболее ходовыми приемами игровой поэтики постмодернизма, предполагающей тотальное пародирование, ироническое высмеивание всех и вся, Т. Кибиров вместе с тем отнюдь не случайно в одном из завершающих книгу и обращенном к самому себе стихотворении «Постмодернистское» вдруг изменяет взятой на вооружение ернической манере и начинает изъясняться совсем по-другому, не шутовски, а всерьез:
Всё сказано. Что уж тревожиться
и пыжиться всё говорить!
Цитаты плодятся и множатся.
Всё сказано - сколько ни ври.
Описано всё, нарисовано.
Но что же нам делать, когда
нечаянно, необоснованно
в воде колыхнулась звезда!
Ведь все колыханья, касания,
мерцанья Пресветлой слезы
опять назначают свидание
и просятся вновь на язык.
Как бы вновь задумавшись о главном предмете Поэзии – о человеке и мире, о любви, красоте и вселенной, – он отказывается от облегченной игры ума и нарочитой стилизации, обращаясь к вечным тайнам природы и человеческого сердца, к правде чувства и высшей сути поэтического творчества.
Тимура Кибирова обоснованно называют «классиком» отечественного постмодернизма. Его тексты изобилуют примерами использования данного специфического стиля письма. Кроме того, в кибировской поэзии можно найти все приметы постмодернистского мировосприятия: обращенность поэтической рефлексии на внутренний мир, языковой плюрализм, стремление к совмещению несовместимого, контекстуализм, юнговские архетипы и другие.
Использованная литература
Архангельский А. В тоске по контексту: От Гаврилы Державина до Тимура Кибирова // Архангельский А. У парадного подъезда. Литературные и культурные ситуации периода гласности (1987-1990). – М., 1991.
Конев К. Сентиментальное самообразование:
Лирический герой Т. Кибирова (позавчера ‒ сегодня ‒ завтра) // http://www.gif.ru/greyhorse/crytic/kibirovabout.html
Курицын В. Соц-арт любуется-2 // Курицын В. Русский литературный постмодернизм. – М., 2001.
Курицын В. Три дебюта Тимура Кибирова в 1997 году // Литературное обозрение. 1998. – № 1. – С. 37-39.
Курицын В. Концептуализм и соц-арт: Тела и ностальгии // Курицын В. Русский литературный постмодернизм. – М.: ОГИ, 2000.
Немзер А. Читателям Тимура Кибирова // Кибиров Т. Стихи о любви. – М.: Время, 2009. – С. 5-10.
Толоконникова С.Ю. Пушкинский миф в современной русской поэзии // Вестник Крымских литературных чтений: Сборник научных статей и материалов. – Вып. 9, ч. 2. – Симферополь, 2013. – С. 177-184.
Толоконникова С.Ю. Неомифологизм в русской литературе конца 19 – 20 века. – Борисоглебск, 2005.
26 901
1 151 
