Могучее искусство С.Т. Рихтера

Могучее искусство С.Т. Рихтера

Музыкальная гостиная.

Подготовил педагог дополнительного образования кружка фортепиано Геде А. З.

великий пианист 1915-1997

Исключительное явление ХХ века, так его называли многие выдающиеся музыканты. Когда кто-нибудь из критиков говорил, что концерт прошел гениально, Рихтер отвечал: «Гениальным может быть только творец, а исполнитель может быть талантливым и вершины достигает только тогда, когда выполняет задуманное художником».

С. Рихтер гениальный художник - музыкант. Есть немало пианистов, игра которых нежит слух, радует изящной отточенностью рисунков, «приятностью» звуковых колоритов. Исполнение Рихтера отличается техническим совершенством, глубоко индивидуальным подходом к произведению, чувством времени и стиля. Если слушать, как Рихтер исполняет музыку разных композиторов, можно подумать, что за фортепиано находится не он один, а разные пианисты, – настолько гибка и разнообразна его исполнительская техника.

Его биография достаточно необычна. Он родился в Житомире, в семье музыканта. Как отмечали, он пришел не «от фортепиано к музыке, а от музыки к фортепиано». Его привлекала симфоническая и оперная музыка, в 15 лет он уже работал концертмейстером в Одесской филармонии. Но дирижером все же не стал, в 1934 г. выступил как пианист с сольной программой из произведений Ф. Шопена, а через три года отправился в Москву, в консерваторию, где произвел необычайное впечатление на знаменитого профессора Г. Нейгауза, сделал о нем, о юноше, который нигде не учился, лаконичный вывод: «он – гениальный музыкант».

Обладатель «Грэмми», зачинатель музыкальных фестивалей в России («Декабрьские вечера» в ГМИИ им. А. С. Пушкина), Франции и Японии, человек, способный играть на расстроенном старом рояле где-то в ресторане на станции, лишь бы был благодарный слушатель, Рихтер ненавидел одно – когда его боготворили. Он играл не для славы, не для денег, он играл музыку для людей .

Секрет стремительного взлёта Рихтера следует видеть не только в том, что он обладал уникальной широтой репертуара (с одинаковым успехом играл  Баха  и  Дебюсси ,  Прокофьева  и Шопена), но и в том, что из любого музыкального произведения он создавал неповторимый и цельный образ. Любая музыка звучала в его исполнении так, будто он сочинил её на глазах у зрителя.

В отличие от других пианистов, Рихтер умел раствориться в исполняемой им музыке. В ней в полной мере раскрывалась его гениальность. Сам же маэстро говорил, когда журналисты обращались к нему с просьбой об интервью (а на контакт с прессой он шел весьма и весьма неохотно): «Мои интервью - мои концерты». А выступать перед публикой музыкант считал святой обязанностью.

Г. Цыпин писал: «В виртуозности Рихтера - мощь, богатырский размах, могучая, всесокрушающая сила; на ней - завораживающий отблеск исполнительской доблести, дерзновения и бесстрашия». Нейгауз говорил: « чувствует в технике Рихтера отвагу, элемент риска, нечто напоминающее рыцаря на бранном поле - что-то от древнерусского Святослава. Этот «элемент риска» я особенно люблю в Рихтере ».

Весьма значительное место в процессе домашней работы у Рихтера занимает «обыгрывание», «обкатка» произведения. «Вне звучания, - говорит он, - я не представляю себе работу. Пианист должен выгрываться в произведение точно так же, как балерина втанцовывается в свою партию». Искать, искать и снова искать, играть, играть и снова играть - так можно определить метод занятий Рихтера, поставленный на фундамент титанической работоспособности, в которой Нейгауз усматривал один из важнейших источников огромного мастерства пианиста .

Я. Мильштейн о творчестве Рихтера: «Его творческая фантазия безбрежна, сила воли беспримерна. Он умеет, как мало кто, строго придерживаться авторского текста, чувствовать стиль исполняемого и вместе с тем оставаться самим собой. Бесконечно разнообразный, он всегда играет в одной, лишь ему свойственной манере…Он может сыграть одно и то же произведение много раз, но всякий раз - это другой раз».

Одно из достоинств Рихтера - это умение подойти к каждому музыкальному стилю по-разному, умение понять и по-своему раскрыть его закономерности. Но это, наверное, происходит потому, что пианист, вчитываясь в нотный текст, мысленно «перевоплощается» в автора - не как пародист, воссоздающий некую систему внешних примет, а как творческая личность, стремящаяся мысленно пройти с композитором весь путь творения. Возникает синтез двух индивидуальностей, принадлежащих одному или разным историческим периодам, эпохам. Именно поэтому каждое сочинение раскрывается как нечто уникальное и неповторимое, и в нем наиболее рельефно выявляются все стилистические особенности .

Игра Рихтера, как пишет Я. Мильштейн, - это апофеоз точного прочтения текста, «протокол», но отнюдь не пересказ того, что формально содержится и происходит в музыке. Это, как когда-то сказал Нейгауз, «…гениальный художественный прием, который приводит к самым глубоким поэтическим откровениям. Что может быть выше и труднее этого?».

Рихтер считает, что любые вольности и неточности в отображении нюансов и деталей текста (неточная динамика, игнорирование акцентов или самовольное исполнение их, неточный выбор темпа или изменение его без указания на то в нотах и т.д.) искажают авторский замысел и художественный образ произведения передается в обедненном, а то и вовсе испорченном виде.

Рихтер остается мастером целостного мышления в музыке, что достигается единством использования всех средств выразительности.

У Рихтера нет излюбленных или недолюбливаемых музыкальных стилей. «Я - существо «всеядное», и мне многого хочется, - рассказывал он в одном из своих редких интервью, - я многое люблю, и меня никогда не оставляет желание донести все любимое мною до слушателей».

Музыка для Рихтера - самая главная «святыня». Только исходя из нее формируются его творческие принципы. Желания и запросы публики он не учитывал никогда: «Мое поведение во время игры связано с самим произведением, а не с публикой или ожидаемым успехом, и если между мной и публикой устанавливается взаимопонимание, то лишь через произведение».

Рихтера часто называли «первооткрывателем» в области музыки. Он неоднократно выносил на эстраду сочинения, не пользующиеся популярностью, - и их, после того как сыграл Рихтер, начинали играть другие пианисты. Так было, например, с Шубертом и Мясковским. Рихтер давал до ста концертов в год.

Пианист очень не любил выбирать рояль перед концертом. Он говорил: «…нужно играть на рояле, стоящем в зале, точно он послан тебе судьбой. Тогда с точки зрения психологической все становится намного проще». Я. Мильштейн писал, что Рихтер никогда не добивался красивого звука ради красивого звука, ему был чужд «пианистический лоск». Иногда громогласность рихтеровского forte даже пугала его современников. Он вспоминал: "Игумнов как-то сказал мне: «Вы не любите рояли!» «Возможно, - отвечал я, - предпочитаю музыку».

Источником необыкновенного богатства и разнообразия образов и красок в творчестве Рихтера являются, несомненно, его не имеющие границ фантазия и воображение. Пианист всегда играет с определенным подтекстом. Он признавался, что отлично знает, «сколь важно в музыке то, что не является самой музыкой». Ему присущи острота зрительных восприятий и прочность «глазной памяти».

«Художническое» и «музыкальное» тесно соседствуют в Рихтере. Н. Элиаш пишет, что "Рихтер и в живописи, как и в музыке, любит поэзию контрастов: клочок зелёной травы, нежные цветы на фоне раскалённого асфальта или стоящие рядом огромные новые здания и крохотные старые домишки…».

Со своей стороны, Нейгауз говорил, что в основе ряда рихтеровских интерпретаций лежат ранее возникшие в фантазии пианиста предметно-зрительные образы.

Секрет этот очень прост: Рихтер - композитор, и притом превосходный. К этому надо прибавить его стихийное пианистическое дарование… играет ли он Баха или Шостаковича, Бетховена или Скрябина, Шуберта или Дебюсси - каждый раз слушатель слышит как бы живого воскресшего композитора, каждый раз он целиком погружается в огромный своеобразный мир автора.

Кто слышал, как он читает «с листа» сложнейшие оперы, камерно-симфонические произведения, тот не усомнится в справедливости моего утверждения. Дело тут в… львиной хватке, в безошибочности творческой воли, в непогрешимости технических средств, сразу позволяющих дать совершенное исполнение любимого произведения.

Я. Мильштейн писал, что Рихтер был убеждён, что «искусства не разобщены, а наоборот, дополняют друг друга, и их питает один источник – жизнь».

Универсализм Рихтера проявил себя и в таком незабываемом явлении культурной жизни столицы России, как «Декабрьские вечера». Это единственный в своём роде традиционный фестиваль искусств, которому Рихтер отдал массу энергии и сил. Тематика очень разнообразна: классика и современность, русское искусство и зарубежное. Рихтер, инициатор и вдохновитель «вечеров», в ходе их подготовки руководил буквально всем: от составления программ и отбора участников до самых незначительных деталей.

Нейгауз писал: «Есть на свете музыка первозданная, возвышенная и чистая, простая и ясная, как природа; пришли люди и стали ее разукрашивать, писать на ней всякие узоры, напяливать на нее разные маски и платья, всячески извращать ее смысл. И вот появился Святослав, и как бы одним движением руки снял с нее все эти наросты, и музыка стала опять ясной, простой и чистой».

Я. Мильштейн писал после одного из концертов пианиста: «Рихтер проникает в самую глубь, в самую сердцевину музыки. Даже те эпизоды, которые звучат у него как-то необычно и кажутся непривычными, не были надуманными. Эта непривычность сказывалась не в отклонении от текста, а в отклонении от привычных схем интерпретации, от шаблона».

Нейгауз описывает случай, когда Рихтер «…мучился над пассажем из сонаты Моцарта, который любая ученица может сыграть хорошо. Пианист повторял его по несколько раз и жаловался, что не звучит так, как хочется». Таким образом, Рихтер считал Моцарта труднейшим композитором и предъявлял к интерпретациям его произведений очень высокие и необычные требования.

Рихтер сумел с неповторимым совершенством раскрыть мир шопеновских образов. Возникало ощущение полного слияния исполнителя с исполняемой музыкой, какой-то особенной чудесной легкости, пластичности, мягкости. Словно открылась высшая красота, перед которой отступают все критерии, применяемые к артисту.

Одним из сильнейших исполнительских качеств Рихтера, безусловно, является его музыкальное мышление. Каждый раз, когда слушаешь Рихтера, возникает ощущение предельной ясности, цельности и органичности исполнения.

Сочетание необыкновенно целостной формы с отточенностью каждой детали - редчайшее исполнительское качество.

Необыкновенная целостность формы у Рихтера сказывается и на ощущении развития каждой фразы; особенно когда пианист играет медленную музыку, подчас, кажется, что время как бы замедляет ход, а то и вовсе останавливается, и слушатель находится в неком «гипнотическом трансе», из которого не хочется выходить.

Я. Мильштейн писал: «Рихтер оперирует здесь точно рассчитанными построениями и никогда не находится во власти случайностей. Он организует фразу, которая иногда воздвигается и поддерживается сопутствующими боковыми элементами, искусно размещенными вокруг центральной точки. Он восходит то постепенно, то сразу, чтобы достичь вершины, и после момента равновесия начинает спуск к намеченной грани, спуск то крутой, то отлогий. Фраза его в самом своём существе упруга, целеустремлённа».

Нейгауз также высоко ценил совершенство музыкального мышления своего ученика. Он говорил: «Рихтер обладает в высокой степени тем, что обычно называют чувством формы, владением временем и его ритмической структурой… Его редчайшее умение охватить целое и одновременно воспроизвести малейшую деталь произведения внушает сравнение с «орлиным глазом» (зрением, взором) - с огромной высоты видны безграничные просторы и одновременно видна малейшая мелочь. Перед вами величественный горный массив, но виден и жаворонок, поднявшийся к небу…».

В лице Рихтера мы видим пример духовного воздействия на слушательские массы через музыку. Рихтер никогда не был педагогом. Но, изучая его исполнительское творчество, а также исследовательскую литературу о нём, мы можем выявить многие моменты, которые могут иметь очень сильное педагогическое воздействие. Мы можем учиться у него необыкновенной работоспособности, всеохватности репертуара, умению мыслить о музыке, синтезируя все достижения искусства.

Любой исполнитель сможет достичь каких-либо результатов на этом поприще, если будет всегда испытывать неудовлетворённость не только в профессиональном, но и в духовном развитии так, как Рихтер, который даже в восемьдесят лет говорил: «Я себе не нравлюсь».

Спасибо

За внимание!