Разработка урока литературы 11 кл. "Современная поэзия. Лирика Леонида Чекалкина"

10

Тема: Современная поэзия. Лирика Леонида Чекалкина

Организационная форма: лекция

Цель: познакомить слушателей с личностью и поэтическим творчеством современного поэта Л.И. Чекалкина, акцентируя внимание на его литературных традициях, поэтике, образе лирического героя.

Ключевые понятия: творческая биография, лирика, поэзия чистого искусства, традиции, лирический герой.

Примерный план проведения:

1. Из творческой биографии

2. Унаследованные традиции

3. Пейзажная лирика

4. Лирический герой

Лекционный материал:

Из творческой биографии

Родился Леонид Иванович 22 сентября 1940 года в г. Улан-Батор Монгольской народной республики, где в то время проходил службу его отец, кадровый офицер Красной армии. В 1947 г., семи лет от роду, Леонид пошел в школу. Учиться ему нравилось, был круглым отличником: за все годы обучения в школе ни разу не осквернил дневник удовлетворительной оценкой.

Школьная жизнь была интересной и насыщенной: несколько лет подряд Леонид являлся секретарем комсомольской организации, принимал активное участие в работе молодёжного театра, клуба интернациональной дружбы, занимался различными видами спорта и в разные годы становился чемпионом школы, факультета, института, района, Московского военного округа.

Детство – самая счастливая пора – оказалась замечательным и в другом отношении. Почти 20 лет к ряду семья Чекалкиных проводила лето в дачном поселке для высшего командного состава «Красная звезда». Здесь он познакомился с семьей адмирала В.Ф. Трибуца, в которой росли две девочки. Однажды старшая из них подарила Леониду томик стихотворений Есенина, оказавшего потрясающее воздействие, и он долго находился под обаянием лирики самого русского изо всех российских поэтов. В младшую сестру Леонид был попросту влюблен, и потому трудно сказать, что сыграло определяющую роль в создании стихотворения «Прибитый ливнями и грозами»: то ли стихи Есенина, то ли первая влюбленность, но именно его он считает началом поэтического творчества.

В 1958 году Леонид с золотой медалью окончил школу и поступил в Московский авиационный институт. Параллельно он еще проходил курсы в авиационной академии им. Жуковского, но все-таки главные события этого времени сосредоточились в стенах МАИ, где издавалась многотиражная газета «Пропеллер». Именно на страницах этой многотиражки он получил первый опыт журналистской работы, а в начале 1960-х состоялся его поэтический дебют.

Студенческие годы примечательны и в другом отношении: на третьем курсе он оказался в среде известной в Москве литературной студии «Магистраль». Общение со студийцами, известными поэтами того времени, естественно, сказалось на творческом мировидении Чекалкина. Он и до сих пор считает, что прошел в «Магистрали» большую поэтическую школу.

После окончания Московского авиационного института Леонид Иванович стал военным, и четверть века отдал службе в Советской армии. Лирик по натуре и характеру, он тяготился грубостью армейской жизни, остро и болезненно переживал повседневную рутину, и отдушиной в этой сплошной серости выступала поэзия, которой посвящались ночные часы. И с годами все больше понимал, что поэзия – главное и единственно настоящее его призвание. Она помогала выживать в удушливой, отнюдь не поэтической атмосфере армейской муштры.

В 1979 г. Чекалкин принял участие в коллективном сборнике «Под рубиновыми звёздами», а первую самостоятельную книгу «Призраки тепла» издал лишь в 1990 г. в возрасте 50 лет, когда ушел в отставку. Затем последовал десятилетний перерыв, а потом – как прорвало: с 2000 по 2014 годы было выпущено 19 поэтических книг…

Таким образом, явление поэта Леонида Чекалкина состоялось в 2000-е годы. И к настоящему времени за верное служение отечественной литературе (именно с такой формулировкой) Леонид Иванович стал лауреатом литературной премии имени А.С. Грибоедова, дипломантом Национальной экологической премии «ЭкоМир»; за вклад в развитие отечественной культуры представлен к экзотической награде «Орден Дикой орхидеи», а за работы в области детства и издание трёх книг «Избранного» ("Вопреки", "Не во зло", "Во имя") удостоен высшей награды Российской академии естественных наук – «Рыцарь науки и искусств».

Унаследованные традиции

Леонид Иванович – традиционалист в классическом понимании этого слова. И традиционность его проявляется, в первую очередь, в используемом им метрико-ритмическом репертуаре. Если взять, к примеру, сборник «Во имя» и рассмотреть его в обозначенном ракурсе, мы увидим, что автор пользуется исключительно только силлабо-тоническими метрами: не говоря уже о верлибре, мы не найдем здесь ни одного тонического стиха, даже дольника.

Еще в 18 веке, в период классицизма, в русской поэзии установилось правило чередовать мужскую рифму с женской. Более 80% рифменных пар Чекалкина как раз и сочетают мужские и женские окончания, причем – любопытный момент – традиционно русскую строфу завершает мужская рифма, так как она звучит более обрывисто и четко. Из всех рифм Чекалкина на мужскую рифму в заключительных строках приходится 56%. (Статистические данные приводятся по сборнику «Во имя»). Рифма у него, как правило, точная. Используется, конечно, и неточная, куда ж без нее? Но основа творчества все же – точная.

Еще одна унаследованная и четко отразившаяся в лирике Чекалкина традиция: любимый тип рифмования у него тот же, что является излюбленным для абсолютного большинства российских поэтов – перекрестный. Именно он господствовал в русской поэзии со времен Ломоносова. И у Чекалкина почти 84% всех стихов созданы с помощью этого типа.

Приведенные примеры свидетельствуют о традиционности поэзии Чекалкина, но при этом поэт через голову 20 века больше обращается к 19-му. Именно здесь находятся главные его учителя, хотя, вовсе избежать традиций минувшего века он, конечно, не мог, так как они стали тем поэтическим воздухом, которым он дышал, когда формировался как поэт.

И что же, он – ретроград, на дух не переносящий поэтические нововведения? Нет, он не чужд им и никак не против них, просто его перу наиболее комфортна лирическая атмосфера позапрошлого века, его гармоническая душа чувствует себя свободно и в строгих пределах силлаботоники, и для выражения своего настроения, чувств и мыслей ему вполне достаточны классические средства. («В пространстве классической формы – ему не тесно», – скажет по этому поводу А. Куцура). Ему нет необходимости изобретать для того, чтобы душа исполнила то, что из нее выпевается, и стихи его как бы самопроизвольно укладываются в органичную для них, апробированную столетиями форму.

Странное дело, сформировавшись как личность в советское время, пережив Перестройку, став свидетелем горьчайшего ее результата, Чекалкин ни разу не разразился публицистическим стихом с социальной или политической подоплекой, как будто эта беда прошла мимо, не задев его сознания. Складывается впечатление, будто в понимании Чекалкиным сущности поэзии нет места сиюминутным вопросам, фиксированию черт времени, его неприглядной социально-бытовой физиономии, будто поэзия это нечто вневременное, предназначенное лишь для отражения разнообразного, постоянно меняющегося лика природы да светлой души лирического героя, его настроения, состояния, мыслей, переживаний явлений собственной жизни в их интимно-эмоциональном аспекте. И в этом, как нам кажется, он ближе всего стоит к Фету. С Фетом же сближает и стремление создать мир красоты и установка на то, что поэзия создается не пользы для, а «для ублажения души и слуха»: «Для ублажения души и слуха / Рождается волшебная строка» («Струны»). И здесь мы подходим к одному принципиальному вопросу, касающемуся эстетических воззрений и предпочтений поэта. А они таковы, что невольно подводят к мысли о том, что Леонид Иванович является последователем принципов чистого искусства.

Творческое кредо поэта ясно выражено в двух строчках: «И пересохшими устами / Небес восславить красоту» («Приход весны»). Семантический центр фразы сдвигается к последним двум словам: не столь важно, что именно и какими губами славить, а важно прославление красоты. И этот принцип неоднократно проявляет и утверждает себя в поэзии Чекалкина: «Прекрасна пора увяданья – / Печален урок красоты» («Запас немоты»). Вот еще стихотворение, в котором лирический герой умиротворенно наблюдает «спокойный и бесшумный – весенний снегопад»:

Смешное лицедейство –

Снежинок суета,

Бессмысленное действо,

А всё же – красота!

(«Весенний снег»).

Точно также, наблюдая в другом стихотворении картину хаотического круженья снежинок в конусном свете фонаря, поэт замечает лишь одно: «И в беспорядочном круженье / Своя сокрыта красота» («Красота хаоса»).

Совершенное и прекрасное поэт готов увидеть в любом природном явлении, будь то устремляющиеся в небо дымы или осиротелая луна, прячущаяся за облачным покровом. И порой он признается в бессилии перед воспроизведением созерцаемой красы: «Проявленье этой красоты / Не опишешь бренным словом» («Мир безбрежный»). Призванный в мир для прославления «неземной красоты» («Простота») поэт признается и в том, что этого ему еще не удалось в связи с тем что

Не хватило пока мастерства,

Вдохновенья и трепета рощи

Там, где шелест любого листка

Гениальнее слова и проще.

Таким образом, природа не просто Храм Красоты, но еще и гениальный Творец, у которого можно поучиться простоте, ясности, безыскусности выраженья.

Даже о физической боли поэт говорит столь изысканно, что внешняя красота высказывания заглушает, переносит на второй план заключенный в строках смысл, а на первый выходит ощущение высокой поэзии:

Боль расслышать не дает:

Это птичий перелет,

Или вечность пролетает?

(«Перелет»).

И о разлуке говорится с такой щемяще-протяжной интонацией, что вопреки смыслу слов фраза обретает поэтическое очарование: «Летящая тихо печаль расставанья». Выразительная пластика словесного изображения такова, что мы восхищаемся не столько содержанием строки, сколько ее звучанием.

Пейзажная лирика

Нельзя сказать, что тематическая палитра лирики Леонида Ивановича очень разнообразна. В сущности, в ней можно выделить лишь две основные темы: жизнь природы в ее постоянной переменчивости и внутренняя жизнь лирического героя во всем многообразии ее проявления. Чекалкиным подмечен и лирически воспроизведен целый калейдоскоп природных превращений и перевоплощений. Именно в пейзажной лирике со всей отчетливостью проявляется зоркость и наблюдательность поэта, его умение опоэтизировать, придать тонкие лирические черты обыденным явлениям:

Осколок утренней зари

Упал с небес.

И задымился изнутри

Промокший лес.

Туман разбуженной весны

Лишь оттенил

Едва родившейся листвы

Избыток сил.

Природа привлекает взор поэта даже тогда, когда оскудевает палитра красок и слякоть становится основой пейзажа («День, как награда»). Но при этом редко когда пейзажная картина замыкает в себе только пейзаж, почти всегда она приоткрывает настроение героя, его восприятие, чувствование, переживание момента. Так, например, легкий шорох шурги по карнизу, шелест листьев промерзлых в саду, нанизанный на посох холод ночи призваны для того, чтобы оттенить «потаенный упрек одиночества» лирического героя («Следы»). И описание летящего над дымящейся рекой спозаранок снега дается не только для выявления его чисто природных свойств («Этот снег такой породы – / Нивелирует цвета»), но и для того, чтобы вскрыть его воздействие на героя: «Этот снег врачует раны / И душевный непокой» («Спозаранок»). Нередко природные зарисовки перемежаются выражением любовного чувства, отношения к любимой: «А кусты и деревья – все в инее, / В белом панцире – вновь провода… Я живу твоим праздничным именем…» («Ожидание»). Созерцание природы порой подводит героя к философской рефлексии:

Ночной пейзаж привычно прост:

Высоких звезд извечное свеченье.

А что волнует больше – море звезд

Или одной звезды паденье?

Раздвинулся ночной простор.

Горит огонь многоязыкий.

А что тревожит душу – сам костер

Или костром отброшенные блики?

(«Дилемма»).

А порой пейзаж становится поводом для выведения формулы жизни, соответствующей определенному возрасту и обретенному опыту:

В небесном океане – звёздно.

И звёзд – не сосчитать,

И океан – не переплыть...

Ещё возможно – полюбить,

Разочаровываться – поздно.

(«Звездно»).

В связи с этим же стихотворением заметим, что производить внешний эффект – не характерная черта поэзии Чекалкина, и это у него получается как бы непреднамеренно, само собой, когда строки обретают силу крылатого выражения, как в заключительных строках приведенного пятистишия: сердце еще способно полюбить в зрелом и даже почтенном возрасте, но оно уже не способно вынести очередного разочарования.

Образная система Чекалкина, связанная с природой, многолика и неохватна, и из них мы коснемся лишь наиболее характерных. Так, в лирике поэта большое место занимает образ птицы. Вообще, на наш взгляд, вполне правомерно говорить о том, что в поэтическом словаре Чекалкина одним из самых частотных выступает «птица». Семантика образа различна. В первую очередь (и это естественно), он выступает частным явлением реальной природы: «Как и эта внезапная птица, / Всполошившая криком пруды» («На излете весны»). Но птица может обернуться и метафорой поэзии: «…Птицу – вдохновения сестру» («Память нелюбви»), любви: «Прилетит хмельная птица – / Потеряешь песням счет» («Ожидание»), а если появление птиц сопровождается негативным шумовым эффектом («Налетели шумно птицы…»), то это явный признак неблагополучия в отношениях с любимой: «Я – молчу, и ты – молчишь» («Феодосия»).

Из природных явлений наиболее тесная связь у лирического героя обнаруживается именно с птицей, крик которой почти всегда заключает в себе нечто вещее. И герой не только способен услышать этот зов, откликнуться на него душой, но и обрести способность к полету:

И запахами терпкими дыша,

Услышал вдруг, что птица прокричала…

На этот крик моя откликнулась душа,

Готовясь в небо улететь с причала.

(«Полночный причал»).

Любопытно, что даже стремительный почерк поэта чем-то напоминает птичий полет («по-птичьи стремительный почерк» – «Переделкинское поле»), и сам герой становится похожим на птицу во время работы за столом: «Я с птицей сходство нахожу, / Пока пишу стихотворенье» («Только звезды»), и даже слова, рабочий материал лирического субъекта, обнаруживают родство с птицами: «Слова это – вечные птицы, / Прекрасен их вольный полет» («Переделкинское поле»). Не случайно и то, что в перебранке невидимых птиц заповедного леса лирический герой улавливает «восторг поэтических дел», «поднебесную музыку» («Перебранка»). А порой сакральность образа обретает такие вещественные очертания, что трудно даже различить: «То ли ангел летит / То ли белая птица» («Новая зима»). «Тихие песни пернатой души» наряду с шорохами лета, приближают, способствуют наступлению рассвета, и лирический герой оказывается согрет спасительной мыслью о том, что еще возможно счастье на Земле, ибо – «птицы приносят рассвет» («Птичий рассвет»). Таким образом, птицы оказываются непосредственно связанными с понятием земного счастья для героя. С ними же связан и мотив пробуждения народа, проникновение в них вышнего света: «И ранних птиц начнётся лёт – / Разбудит свет в народе» («Отклик»).

Одним из излюбленных в лирике Чекалкина становится и образ облака (более 30 употреблений в одном только сборнике «Во имя»), хотя не всегда данный образ выводится под своим непосредственным наименованием: «Воздушные замки витали по ясному небу» («Поздняя любовь»). Облака нередко выступают природным фоном свидания лирического героя с возлюбленной: «В небе облачко резное» («Феодосия»), «И облаков густое молоко / Не заменяет лик рассвета» («Ожидание доверия»). Наряду с солнцем и ветром облако выступает атрибутом явления первой любви: «Белым облачком пришла» («Первая любовь»). Порой облако оказывается не только прочно связанным с любимой, но и выступает неким символическим знаком, предвосхищающим ее появление: «Если в небе – летящее облако, / Я опять ожиданьем томим» («Ожидание»). В образе высокого облака герой способен различить черты любимой:

…Высокий облак необычный

Объявится среди своих подруг.

И в профиле его летящем,

Освобожденном от тревог,

Твой облик в свете уходящем

Я вновь увидеть смог.

(«Дух огня»).

Мотив узнавания любимой в образе облака повторяется и в другом стихотворении: «Если вижу тебя в его облике, / То вослед устремляюсь за ним» («Ожидание»).

Образ звезды выступает разнородным и разнокачественным. Так, например, весело спадающая с небосклона звезда отражает беспечно-хмельное, счастливое состояние героя: «Пролетит путем фартовым / Загулявшая звезда» («Ожидание»). Имеющая «далекое звучание» звезда выступает олицетворением обещанья, залога: «Молча в небесах ищу звезду… / Жду ее далекое звучанье, / Отклика обещанного жду» («Ожидание»). Порой звезда перевоплощается в богиню любви, возможно, в любимую, возведенную в ранг богини: «Надо мною восходит богинею / Неприметная прежде звезда» («Богиня»). В тексте образ богини никак не опредмечен, не привязан ни к любви, ни к любимой, и в его интерпретации мы исходим из того, что данное стихотворение включено в раздел любовной лирики «Жаркий шепот» книги «Во имя». Наше предположение подтверждается и тем, что еще в одном стихотворении о явлении любимой говорится как о появлении звезды: «Надо мною лицо моей милой взошло» («Богомаз»), а еще «две бессонных звезды» выступают олицетворением любовных взаимоотношений влюбленных («Поздняя любовь»). Но, если звезде нет дела до бедственного положения лирического героя, она становится «немой» («Жар»).

Попутно отметим, что в эстетике Чекалкина неблагополучие в мире чаще всего подчеркивается эпитетом «немой»: «И открылось немое пространство» («Тропой доверья»), «И бессонниц немая толпа» («Сомнение»). Но парадоксальным образом этот же эпитет используется для выражения восторга перед вечным очарованием поры увяданья природы:

Прекрасна пора увяданья –

Печален урок красоты,

Дарующий в час расставанья

Запас вековой немоты.

(«Запас немоты»).

Порой отдельные образы оказываются взаимосвязаны невидимыми нитями, перекликаются, выстраиваются в единый образный ряд для более отчетливого выражения сути явлений. Так, например, сон и ветер рождают в воображении героя образ любимой: «Едва рожденный сном и ветром, / Всплывет твой образ в тишине…» («Дух огня»), а образы сновидения, ветра, птиц и высокой звезды сливаются «в бесконечную песню разлуки, / где главенствует тема беды» («Тема беды»).

Лирический герой

Осознавая жизнь подарком («Жить – не лень»), пройдя через «мучительные, нежные, веселые» и «прекрасные уроки» любви, герой Чекалкина порой чувствует себя «счастливей всех на свете» («Послание любви»). Может показаться, что это противоречит другому устойчивому мотиву – одиночеству, но, тем не менее, они сочетаются, вероятно, сменяя друг друга время от времени. Для лирического субъекта – творческой личности – одиночество превращается в необходимое условие занятий поэзией: «Мне одиночество дано / Для избавленья от словес» («Отдых»).

Состояние одиночества усугубляется мотивом беды и боли. Лирический герой осознает свою жизнь как несчастье: «Я понимаю: жизнь моя – беда» («Памяти Марины Цветаевой»). В другом стихотворении о прожитой части жизни он говорит не иначе, как «пережив этой жизни остуду» («Возвращение в юность»), и даже начало новой жизни напоминает ему вкус беды: «Начинаю жизнь сначала – / Вспоминаю вкус беды» («Новая зима»).

Боль тоже выступает постоянным спутником жизни: «Былая боль была живой» («Рискованно»), «Философия боли – жива» («Переполнена чаша»), «Я живу одолением боли» («Одоление боли»).

Основным временем действия в стихах Чекалкина нередко выступает ночь. Ночные часы, как правило, отводятся литературной работе: «Снова ночи – бессонные будни, / Благодатное время труда» («Будни»), «Продлённая пауза ночи / Наполнена тайным трудом» («Переделкинское поле»), «Подступает к сердцу полночь – / Творчества сестра» («Одиночество»). С этим и связаны расставляемые поэтом приоритеты: «А любое время ночи / Мне дороже света дня» («Время ночи»). Любопытно, что ночному труду поэта «сопричастно» сопутствует «живая звезда» («Время ночи»), одна из граней которой воплощает в себе поэтическое начало.

Вообще нужно признать, что герою дорого любое время, когда он отдается творческому поиску, будь то время осени или дождя:

Задождило. Время это –

Не безделья, не тоски.

Это – праздник для поэтов,

Для рождения строки,

(«Осень»).

И все-таки наиболее излюбленным временем суток для лирического героя является час рождения дня, и он с особым пристрастием наблюдает за ним:

Привычка многих лет –

Следить, как тает мгла

И власть берёт рассвет,

Чтоб нежность ожила.

(«Рассвет»).

Именно это мгновенье он рад приветствовать во всеуслышание: «Здравствуй, утреннее чудо – / Солнечный восход!» («Рассвет на озере»). Его стихи полны признаний о трепетном ожидании этого часа: «Дожидаюсь прихода рассвета» («Птичий рассвет»), «Встречаю раннюю зарю» («Свободою дышу»), «Жду осеннюю зарю» («Захолустье»), «Почему мне нужно очень / Встретить огненный рассвет» («Жить – не лень»)…

Эта пора ему дорога не только тем, что в эти минуты «любви миновавшей приветы / порой присылает заря» («Посланье любви»), и не потому, что без его соучастия остановится ход времен: «Не усну и подожду рассвета, / Чтобы день вступил в свои права» («Зимовье»), а потому, что именно в этот «час ожидания рассвета» можно поймать «восхода трепетную нить» («Полнолуние»), чтобы «в чистом утреннем зареве» небесный свет перетекал и оставался в поэте («Богиня»). Именно на заре «сподвижник туманных минут» замечает, что «утренний труд / проясняет сознание мудро» («Рассвет»), и тогда приходят точные, необходимые для выражения своей творческой индивидуальности слова: «И слова пришли, и вот – / Свет забрезжил еле» («Свет забрезжил»). Именно в это время ветер приносит ему «Трепет утренней строки» («Время ночи»), а заря, наконец, облекает в слова мучившие всю ночь поэта образы:

А зарницы – тревожные птицы,

Покидая навек небеса,

До моей долетели страницы,

И слова обрели голоса.

(«Голоса»).

Вследствие всего этого явление зари соотносится с профессиональным промыслом поэта:

Я увижу, как огненной птицей

Свет летит в облака –

Оживёт на небесной странице

Неизвестная миру строка.

(«Два стихотворения»).

Вообще можно заметить, что в поэзии Чекалкина творчество неоднократно сопрягается с образом неба: «По воле высоких небес / Земные рождаются строки» («Гостеприимство»), «А это небеса – без берегов, / Как вдохновенье у поэта» («Полнолуние»). Внутренний мир героя, еще не раскрытый до конца творческий его потенциал тоже соотносится с беспредельной широтой и глубиной неба: «Не дано найти предела / Небу, скрытому во мне» («Вьюга»). Видимо, поэтому поэт трепетно прислушивается к голосам неба («Ночь – жива»), и вдохновение им понимается именно как «тихое уменье слышать трубы / ангелов в заоблачной глуши» («Вдохновенье»).

Не случайно и то, что свое творческое состояние поэт нередко связывает с полетом, парением: «в облаках парю горящих» («Климат»), «воспарил над сонною страной» («Над лексикой нового века»), «Витаем с птицей в облаках. / А выше – звёзды, звёзды» («Только звёзды»). Высокое положение поэта во время творческого акта подчеркнуто и в первом стихотворении, открывающем сборник «Во имя»: «Надо мною – только небо. / Больше – никого» («Надо мною – небо»). И в таких случаях, как правило, беда и боль преодолеваются, отступают под напором творческой энергии:

Но если мир земной – не мил,

Скажи, кому какое дело,

Что я немало трачу сил

На то, чтоб небо пело?

(«Ночь одиночества»).

Как видим, результат творческой деятельности поэта позитивно сказывается на состоянии мира. Выделим развитие поэтической мысли: от немилого земного – через творчество – к небу, воплощающему в себе все возвышенное, духовное, божественное. А отсюда – мотив служения ему в качестве лирического атланта:

Обретённая свобода

Мне досталась для того,

Чтобы купол небосвода

На плечах держать легко.

(«Начиналось утро»).

Лирический герой осознает, что ему «с рожденья подарен неброский талант» («Творчество»), что сердце его «чутко точные чует слова» («Таёжный север»), и «самой судьбой придуман долг – / таить в душе стихотворенье» («Поэзия»). Ощущая за собой «умение чувствовать чудо: / вылавливать в вечном просторе / бесшумно летящие звуки» («Чувствовать чудо»), «чуять в небе нежность зорь» («Сон основ»), лирический субъект берет на себя непростую обязанность «вызволять запасы слов / для служения искусству» («Сон основ»). И он трудится над тем, чтобы смысл собственной судьбы «явился точным в слове» («Оттиск судьбы»).

Поэтический дар героя Чекалкина осмысливается им как божий дар («И родятся слова не напрасно, / Божья воля на это дана» – «Будни»). Чаще всего божье имя в стихах заменяется образом неба:

Из чаши неба пригубил,

Наполненной нектаром.

И получил немало сил,

И отдаю их – даром.

(«На грани»).

И сама поэзия воспринимается им как «небесное явление». И так как он призван «увязать небесное явленье / с буднями рабочими судьбы» («Ночной труд»), то он и осознает себя «связующим / меж землёй и небом» («В ночном»).

Литературный труд бесконечен: «иду, иду – и нет конца пути» («Творчество»). В другом стихотворении поэт мучительно размышляет о природе своего дара и в конце снова приходит к той же мысли безостановочности творческого процесса:

Зачем дана возможность эта –

Ночной порой, или в часы рассвета

Случайный дар торжественно беречь

И понимать ручья живую речь?

Внимать и шорохам травы,

И шелесту, и шепоту листвы;

И зверя зычный голос узнавать,

Залётным ветром доносимый?

Зачем еще другая сила –

Любить людей?

Чтоб от людей – сгорать?

Зачем – не знаю, почему – не знаю.

Живу, остановиться не могу.

(«Сорняки и злаки»).

Подчеркнем, что в контексте стиха «живу» прочитывается как «творю», ибо для поэта жизнь и есть сплошное творчество. Таким образом, поэзия оборачивается смыслом существования героя вообще. И потому даже окончание своего земного срока им воспринимается не как конец жизни, а как невозможность продолжать заниматься далее своим любимым делом:

Но настанет мгновенье

В неизвестном году –

Смолкнет сердца биенье,

Бездыханным паду.

Тростником я не стану

На ином берегу, –

Просто я перестану

Делать то, что могу.

(«Живу»).

Герой, осознавая, что «в светлом мире» жизнь «спешит к концу» («Не сбиться с пути»), не может не задумываться о смысле, назначении собственных творений:

И путь мой к закату стремится уже,

А труд – не заметен, – вершится в душе.

И, вроде бы, толку в нём мало – ни хлеб, ни зерно.

Но строки родятся, и, значит, есть прок:

Кому-то – надежда, кому-то – в урок,

Но, главное, всё-таки – свет, если в мире темно...

(«Свет»).

Таким образом, значение собственного творчества поэтом осмысливается как служение свету, по словарю символов и знаков, олицетворяющему в себе святость, благородство, красоту, мудрость, добродетели.

* * *

На один из вопросов анкеты Леонид Иванович ответил: «В современной поэзии ощущаю себя заброшенным островом в океане». Комментировать троп поэт не стал, но нам представляется, что за этими словами стоит горечь от того, что, будучи поэтом, и поэтом истинным, он остается малоизвестным. А между тем Илья Клейнер – философ, прозаик, поэт, художник, – чьему эстетическому вкусу можно доверять, признавая Чекалкина «явлением чисто русским, чисто национальным», отводит ему «одно из ведущих мест в первой десятке отечественных поэтов».

Литература:

1. Голубничий И. «Наполняя строку высотой» // Московский литератор. – 2014, октябрь. – С. 4.

2. Клейнер И. Одинокий небожитель // Чекалкин Л.И. Во имя. – М.: БПП, 2011. – С 102 – 106 с.

3. Чекалов П.К. Лирика Леонида Чекалкина // Чекалкин Л.И. Здравствуй, небо! – Рязань: Литера М, 2012. – С. 3 – 29.

4. Чекалов П.К. Л.И. Чекалкин: унаследованные традиции // Кросс-культурное пространство литературной и массовой коммуникации: генезис и развитие. Материалы международной научной конференции. – Майкоп: АГУ, 2012. – С. 78 – 81.

5. Чекалов П.К. Лирический герой Л.И. Чекалкина // Кросс-культурное пространство литературной и массовой коммуникации – 3. Материалы международной научной конференции. – Майкоп: АГУ, 2014. – С. 108 – 112