Русская история циклична. (схема).
Она делится совершенно отчетливо на 4 этапа: Революция – Заморозок_Оттепель_Застой.
Всегда почти революции предшествует Бунт элит ( в случае Петра – бунт стрелецкий, например). И в конце революции – тоже - Бунт элит (например, бунт декабристов. Люди, которые только что были делателями истории, вдруг стали ее винтиками. Это бунт Пестеля, бунт Тухачевского.
А в конце заморозка наступает оттепель, которая характеризуется всегда двумя вещами: патронаж государства еще сохранился, но культура уже свободна, во всяком случае часть свобод гражданских уже появляется.
Оттепель – это всегда время бурного, как фейерверк, культурного рассвета. И в конце оттепели всегда происходит одно и то же событие. Понятно, что оно воспроизводится, потому что схема одна и та же. Человек, который поверил в оттепель очень сильно. Человек, который пошел дальше немножко, чем разрешалось, оказывается в тюрьме. Как правило, в русской истории, это человек, занимающийся эстетическими проблемами.
Кто этот человек в 19 веке, ведущий сотрудник «Современника», который сел в 1864 году? Автор «Эстетических отношений искусства к действительности»? Это Чернышевский, ребята, жаль что вы не знаете этой фамилии.
Ну и, наконец, застой, который венчается всегда расцветом декадентских, упаднических тенденций. Вот так выглядит эта довольно простая, повторяющаяся схема. Почему она повторяется – отдельный и долгий разговор.
Есть версия, что она таким образом воспроизводит русский климат. Ну это не так интересно, интересно проводить аналогии. Круги же эти накладываются друг на друга. И в каждом круге появляется герой, который типологически повторяет предыдущую схему.
Ну, например, кто из великих поэтов 19 века, прямой предшественник Пушкина, сошел с ума? (Батюшков! Главный факт его биографии, помимо сумасшествия, – это участие в войне 1812 года.
Кто из поэтов русских 70-х годов сошел с ума? Тоже поэт с новой лексикой, и поэт участвующий в войне? – Борис Слуцкий («Кёльнская яма» (1956), «Лошади в океане» (1956), «Физики и лирики» (1959), «Хозяин» (1962), который почти буквально повторяет Батюшковскую биографию.
Черты какого великого поэта Серебряного века очень близки Батюшкову? И более того, он сам называет его предшественником и сам говорит о нем «словно гуляка с волшебной тростью Батюшков нежный со мною живет»?- (Мандельштам).
Еще одно забавное циклическое повторение. Если говорить о Жуковском и Блоке. Тут вообще доходит до смешного, в этих параллелях. Как называется главная поэма Блока? – «12». Как называется главная поэма Жуковского? – «12 спящих дев». Это очень смешно, но тут уж ничего не поделаешь, история любит подкидывать вот такие странные параллели.
А теперь мы переходим к параллели самой интересной. В 1846 году редактор самого интересного и самого прогрессивного журнала этой эпохи, получает от друзей рукопись, читает ее всю ночь. Бежит к Белинскому с криком: «Новый Гоголь явился!»
«Гоголи то у вас как грибы растут», - с неудовольствием говорит Белинский, но рукопись берет. Читает всю ночь. И на следующий день требует к себе автора, целует его и говорит:«Да, да, великий! Великий пришел писатель!»
О каком редакторе и о каком романе идет речь? – Некрасов и Достоевский! Конечно! А роман называется «Бедные люди».
Спустя 115 лет главный редактор самого прогрессивного журнала получает от друзей, конкретно от Льва Копелева, очень мелко набранную машинопись, которая называется «Щ 854», читает ее всю ночь. Причем описания сцены голоды действуют на него так сильно, что он пробирается в кухню и ест круто посоленный черный хлеб. Заснуть не может потом всю ночь, требует к себе автора, пробивает всеми правдами и неправдами эту повесть в печать, и она выходит…
Под каким названием? – «Один день Ивана Денисовича». Автор ее – Солженицые, а редактор – Твардовский.
Так вот, Твардовский – это почти полная, удивительно полная реинкарнация Некрасова.
Но чтобы понять Твардовского, нужно понять Некрасова.
Но прежде, чем переходить к Твардовскому, еще поиграем в аналогии.
Кто у нас будет аналогом Лермонтова в Серебряном веке? – Гумилев «Миг», ну это чистый «Мцыри».
Об реинкарнации Высоцкого и Есенина, думаю, даже говорить не нужно… Два хулигана (Своё знаменитое стихотворение «Хулиганы» Гафт посвящает Владимиру Высоцкому и начинается оно с прямого обращения к некой «мамаше».
Нет, это автор обращается не к матери Владимира Высоцкого – это тонкий и ироничный ответ «мамашам-кликушам», которые везде видят бедлам и бардак и не понимают, что настоящие люди – это живые люди со своими грехами и ошибками.)
Валентин Гафт Хулиган
В. Высоцкому
Мамаша, успокойтесь, он не хулиган,
Он не пристанет к вам на полустанке,
В войну Малахов помните курган?
С гранатами такие шли под танки.
Такие строили дороги и мосты,
Каналы рыли, шахты и траншеи.
Всегда в грязи, но души их чисты,
Навеки жилы напряглись на шее.
Что за манера – сразу за наган,
Что за привычка – сразу на колени.
Ушел из жизни Маяковский – хулиган,
Ушел из жизни хулиган Есенин.
Чтоб мы не унижались за гроши,
Чтоб мы не жили, мать, по-идиотски,
Ушел из жизни хулиган Шукшин,
Ушел из жизни хулиган Высоцкий.
Мы живы, а они ушли туда,
Взяв на себя все боли наши, раны…
Горит на небе новая Звезда,
Её зажгли, конечно, хулиганы.
Кстати, интересный вопрос. У Есенина есть предшественник? – НЕТ! Это первый крестьянский поэт. Нет еще того класса, который бы мог этим голосом заговорить.
Давайте еще поищем аналогии, это всегда очень забавно.
Возьмем нашего земляка, Максима Горького. А есть у нас аналог Горького в 70-е годы в советском Серебряном веке? – Он есть, он сознательно ладит себя под него. Не столько писатель, сколько организатор литературы. Но, я боюсь, вы не знаете этого имени.
Главный журнал русской эмиграции «Континент», редактор его – Владимир Максимов, который очень сильно подражает Горькому, особенно в ранних его произведениях, и во внешнем облике какие-то черты .. Кстати говоря, ведь Максимов – литературный псевдоним, его настоящая фамилия Самсонов, а почему он взял псевдоним «Максимов» довольно очевидно.
Есть у нас поэт, аналогичный Пушкину, или развивающийся по –Пушкински в период русского Серебряного века? Я иногда думаю, а не Маяковский ли инкарнация Пушкина? Как вы думаете, есть ли тут какие-то сходства? – Реформирование языка. Смерть, конечно, но не просто смерть, они оба погибли в 37 лет! Это роковая дата! (и Байрон умер в 37). Но что роднит эти две смерти? Какие есть предположения? Пушкинская смерть очень похожа на самоубийство… Это исчерпанность, я боюсь…Пушкин к 37-ми годам завершил свое поприще. Исчерпанность, законченность.
Итак, к Твардовскому. Мы говорили об очень существенной особенности поэтики Некрасова. Некрасов первый в русской поэзии поэт с отрицательным лирическим героем. Некрасов – поэт больной, измученной совести.
И Твардовский – поэт с постоянным, трагическим чувством вины. В основе такого чувства вины, и у Некрасова, и у Твардовского – отец! Чувство вечной вины перед отцом и чувство вечного отталкивания.
В случае Некрасова, пожалуй, все было понятно. Отец Некрасова был просто садистом, который мать забил, она сбежала с ним, с офицером, не представляя, кто он такой. А потом, когда он осел после офицерской своей карьеры, и сделался помещиком, - вот тут-то из него и полезла мерзость. Я вам скажу, не надо было, наверное, вам это знать, но когда в 17-м году произошло освобождение окончательное, первое, что сделали крестьяне, - разорили семейный склеп Некрасовых, выкопали череп Алексея Некрасова (папаши Николая Алексеевича Некрасова), воздели на кол и с этим черепом ходили по деревне. До такой степени его продолжали ненавидеть. Память о зверствах его была очень сильна.
У Твардовского совсем другая история. Отец его был раскулачен, и перед этой семьей своей, высланной в Сибирь, всю жизнь испытывает Твардовский жесточайшее чувство вины. Появилась даже легенда, это очень интересный случай, когда само чувство вины вызывает легенду о преступлении, появилась легенда о том, что отец Твардовского приехал, сбежал из ссылки и пытался найти у сына защиту, а сын его не стал прятать и прогнал.
Это гнуснейшая ложь, этого никогда не было, но Твардовский так мучился виной перед семьей, что эта легенда появилась, не могла не появиться. Он может быть и пил с такой силой . Твардовский, действительно, уходил в многодневные запои, в многонедельные, что над ним тяготела всегда эта вина. Он всегда чувствовал ужасное сиротство. И последним ударом, его подкосившим, была смерть матери, в 64-м году, и он написал такие слезные, такие невероятные стихи на смерть матери, что вслух читать невозможно не разрыдавшись.
ПАМЯТИ МАТЕРИ
* * *
Прощаемся мы с матерями
Задолго до крайнего срока —
Еще в нашей юности ранней,
Еще у родного порога,
Когда нам платочки, носочки
Уложат их добрые руки,
А мы, опасаясь отсрочки,
К назначенной рвемся разлуке.
Разлука еще безусловней
Для них наступает попозже,
Когда мы о воле сыновней
Спешим известить их по почте.
И карточки им посылая
Каких-то девчонок безвестных,
От щедрой души позволяем
Заочно любить их невесток.
А там — за невестками — внуки...
И вдруг назовет телеграмма
Для самой последней разлуки
Ту старую бабушку мамой.
* * *
В краю, куда их вывезли гуртом,
Где ни села вблизи, не то что города,
На севере, тайгою запертом,
Всего там было — холода и голода.
Но непременно вспоминала мать,
Чуть речь зайдет про все про то, что минуло,
Как не хотелось там ей помирать, —
Уж очень было кладбище немилое.
Кругом леса без края и конца —
Что видит глаз — глухие, нелюдимые.
А на погосте том — ни деревца,
Ни даже тебе прутика единого.
Так-сяк, не в ряд нарытая земля
Меж вековыми пнями да корягами,
И хоть бы где подальше от жилья,
А то — могилки сразу за бараками.
И ей, бывало, виделись во сне
Не столько дом и двор со всеми справами,
А взгорок тот в родимой стороне
С крестами под березами кудрявыми.
Такая то краса и благодать,
Вдали большак, дымит пыльца дорожная,
— Проснусь, проснусь, — рассказывала мать, —
А за стеною — кладбище таежное...
Теперь над ней березы, хоть не те,
Что снились за тайгою чужедальнею.
Досталось прописаться в тесноте
На вечную квартиру коммунальную.
И не в обиде. И не все ль равно.
Какою метой вечность сверху мечена.
А тех берез кудрявых — их давно
На свете нету. Сниться больше нечему.
Кстати, удивительная общая черта у Некрасова и Твардовского – это слезная поэзия, поэзия, почти всегда доводящая до слез, надрывная, болезненная.
Вспомните «плач детей» у Некрасова, и у Твардовского «По дороге на Берлин».(последняя часть Василия Теркина) Может быть, я человек сентиментальный, но вслух читать эти стихи я не могу.
Но при всем при этом и Некрасов и Твардовский, конечно, поэты мысли, прежде всего, поэты-риторы. Две главные проблемы в творчестве Некрасова и Твардовского – общие. Это два поэты эпические, рассказчики истории. Почему? Кто может объяснить, почему она рассказчики истории? Даю мощную подсказку – это связано с корнями.
И тот и другой считаются поэтами крестьянскими, а следовательно – (социальная тема здесь вторична!) - фольклорная традиция! А фольклорная традиция это что? – Рассказ истории, повествовательная традиция. Это сказка, это баллада – главный жанр. Очень многие стихи Твардовского – сюжетны, их можно пересказать. И оба автора тяготеют к поэме, потому что оба восходят к фольклору. Ведь в фольклоре, ребята, мы с вами почти не найдем лирики! Это в очень немногих песнях, таких как «По Дону гуляет казак молодой», или классическая история «В степи глухой умирал ямщик », «мне малым-мало спалось» - пересказ сна. Фольклор всегда фабулен, сюжетен.
Вот тут, в фольклоре, есть два великих «Ф» - первое – ФАБУЛЬНОСТЬ.
А второе, кто может догадаться, что это такое? Y=X2 (х в квадрате). Что это я написала? – Функция! – конечно! Фольклор всегда Функционален. Функционален в каком смысле? Это либо сообщение, либо… Из чего родится песня (гребцов, косцов например)? - Это сопровождение трудового процесса! Трудовой процесс легче идет, когда поется. Функциональность!
И это присуще – ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ И ФАБУЛЬНОСТЬ, поэзии и Некрасова И Твардовского.
Функциональность этой поэзии особенно наглядна у Твардовского. Кто читал «Василия Теркина»? Можно ли сказать, что это поэма? Какое там жанровое стоит обозначение?
Сам Твардовский говорил, что это книга…Понятие книга стоит вне жанра « Это книга про бойца, без начала, без конца.» Почему без начала, не помню я… а почему же без конца? «просто жалко молодца».
Потому что в конце такой герой, герой, существующий только на фронте – он исчезает, он погибает. Так вот, в чем функциональность этой книги про бойца? – Это не поэма, потому что нет сквозного повествования, но там есть фрагменты, которые просто являют собою по жанру народный заговор, бормотание.
«Пояснить согласен снова, что не знаешь, не толкуй. Сабантуй – одно лишь слово – сабантуй. Но сабантуй…» а дальше он долго подробно повторяет это слово, натужно и многословно шутит. Что это такое? Это то, что человек бормочет себе под бомбежкой, в бою.
Огромная часть Теркина – это бормотание, заговоры, приговорки. Это то, что бормочет про себя человек, таща тяжелую пушку, выполняя тяжелую работу, прячась в простреливаемой траншее. Это почти бессознательное наборматывание.
И внутренний сюжет поэмы про Василия Теркина – это как раз постепенное появление, проступание там воздуха, когда из-за сплошной густоты этих слов неожиданно появляется чувство простора, свободы, победы. И под конец это уже лирика, это уже не бормотание под бомбежкой. Нет, это уже своя земля. А раньше то ведь, помните, даже не знаешь, «где своя, а где чужая, по какой рубеж своя?» на какой границе мы вообще должны остановиться, где земля своя, а где уже чужая. Потом, когда отвоёвывается эта земля – чувство не мести, а чувство радостного возмездия, чувство освобождения. В этом смысле Теркин, конечно, функционален. Функционален, потому что это внутренний голос солдата, внутренний ритм тяжелой солдатской работы.
Как мы понимаем, главные проблемы Некрасова, а их две.
Первая - мучительное чувство вины, и мы не знаем какой на это можно найти ответ. Некрасов нашел единственный возможный. Он из этого постоянного чувства вины сделал лирическую позицию. Появилась позиция, которая позволяет создавать великую лирику. Лирику стыда, лирику больной совести. Лирика о том, что на каждом шагу предаешь и продаешь себя.
Вторая, очень существенная проблема – вопрос, который поставил Некрасов – это вопрос о судьбе народа!
Так что же все-таки этот народ, он –раб, или он внутренне свободен? Что роднит лирического героя Некрасова с народом? Кто мне может ответить? Это тоже очень важная фольклорная черта.
Некрасова, его лирического героя и народ роднит одна очень важная черта. Нормальный человек сказал бы – цинизм, но мы, поскольку мы обязаны соблюдать приличия, назовем это моральной амбивалентностью (обоюдность, возможность полярных толкований).
Действительно, Некрасова и народ в огромной степени роднит именно то, что они… ну как бы сказать… Помните, Некрасов говорит «я примеру русского народа верен – в горе жить, некручинну быть». Вот эта пословица - в горе жить, некручинну быть, очень точно поясняет Некрасовскую позицию, фольклорную абсолютно. Это – перемигнуться… Помните, перед обстрелом часто говорят «Амба. Закуривай, братва». Это «закуривай, братва», которое в непосредственном соседстве со смертью происходит, циничная усмешка и презрение к смерти, тоже кстати очень характерно для народа и для его главного поэта.
Вот удивительным образом, как Твардовский и это в своей практике унаследовал. Его с народом роднит чрезвычайно многое – умение солоно пошутить, умение не отчаиваться на пределе, легкое и презрительное отношение к смерти.
Более того, в «Василии Теркине» смерть появляется как персонаж, и ее прогнали, помните, да? Я уже не говорю о том, что Василий Теркин - главная сатирическая поэма в советской литературе, происходит когда? – после смерти, в загробном мире. То есть издевательство над смертью – это очень присуще всем этим людям.
Так как же жить с чувством вины, и что такое на самом деле русский народ? Раб он или же внутренне свободен?
Как по-вашему, как отвечает Твардовский на первый вопрос – как жить, как бороться с больной совестью?
А больная эта совесть, она мучает его постоянно, это последняя поэма «По праву памяти» . В поэме «за далью даль» главный герой встречается с другом, возвращающимся после репрессий, после сталинских лагерей. Тут ни убавить, ни прибавить – так это было на земле.
Отношение Твардовского к Сталинской теме чрезвычайно сложное. Он за многое любит Сталина, а многое ему не прощает еще при жизни его.
Как жить с чувством вины? Где находится выход для Твардовского?
Ну, выход для Некрасова, как я уже говорила, был в том, чтобы делать из этого лирическую поэзию. Некрасов умудрялся с этим чувством жить. Ну, не будем говорить о том, что у Некрасова были разные другие способы утихомирить больную совесть.
И прежде всего это, конечно, его страсть к игре, во время которой он и успокаивает нервы, и разматывает их. Вы, возможно, помните, что перед каждым новым замыслом он на три ночи садится играть. И потом с размотанными этими нервами пишет. Мы не берем сейчас внелитературные способы борьбы с этой мукой, но, конечно, Некрасов побеждает больную совесть тем, что пишет от этого лица, от лица человека, вечно мучительно недовольного собой.
Как выходит из этой ситуации Твардовский?
- Создает героя-антипода, который никогда этой больной совестью не мучается!
«Дорогой читатель дока, окажи такую честь, накажи меня жестоко, но изволь сперва прочесть»!
В некотором смысле антиподом Твардовского является читатель! Читатель – это его черный человек! На читателя отчасти переносится механизм вины. Но, конечно, не на всякого читателя. А на читателя придиру, доносчика. А как же ты все это терпишь? А ведь ты тоже виноват!
И еще… чем чаще всего заняты герои Твардовского? Это очень важный вопрос! «Теркин», «Теркин на том свете»… чем герой занят? « С утра на полдень едет он, дорога далека, свет белый с 4-х сторон, а сверху облака». – Он странствует, он в постоянном движении. И не просто странствует, а еще и включается в труд постоянно. Герои Твардовского все время работают и все время странствуют!
И это главный ответ на вопрос Некрасова, заданный им в поэме …. «Кому на Руси жить хорошо?»
Твардовский отвечает на этот вопрос. Кстати говоря, может среди вас есть шибко умные, которые скажут, как Некрасов ответил на этот вопрос? Кому же на Руси жить хорошо, в чем пафос? - Поэту, народному поэту жить хорошо (Гриша Добросклонов, ну и угадывается Добролюбов).
Но второй ответ, когда Некрасов уже умирал, он перед смертью сказал, кажется Боткину, постранствовав, и не найдя счастливого, мужики возвращаются и видят в канаве - Пьяного! И ему – хорошо .
Так вот, по Твардовскому ответ совершенно очевиден – хорошо тому, кто растворяется в порыве артельного труда!
Главное занятие героев Твардовского – это ратный труд или сельский труд, но это всегда работа. Я не могу сказать, что считаю этот ответ универсальным, потому что ведь в огромной степени, работа ведь не столько отвечает на вопрос, сколько его снимает.
Когда сильно поработаешь, вопрос о смысле жизни не стоит! А какой вопрос стоит? – Поесть и поспать (прямо с языка сняла ) Пожрать и поспать!! Совершенно верно!
Почему, кстати, Толстой Лев Николаевич так сильно любил физический труд? Я думаю потому, что когда он ходил за сохой, когда он пахал, когда он тягал тяжести, в огромной степени это была попытка заглушить себя, оглушить себя!
Вот Гилеровский ( Владимир Алексеевич Гиляровский (1853(55) – 1935) - русский журналист, прозаик, поэт.) однажды едет, и видит, что какой-то мужик, очень сильный, судя по всему, хотя очень старый, с седой бородой, пытается починить телегу, у которой колесо соскочило. Он подбежал и говорит- «Дай-ка, дедушка, я пособлю» и вдвоем они это колесо еле как надели. Потом уже Толстой узнал, что это Гилеровский, а Гилеровский узнал, что это Толстой.
И Гилеровский все время задает себе вопрос – зачем же он это делает? Что его заставляет ходить и разгружать дрова? А Толстой ходит иногда на дровяной склад и дрова разгружает. Зачем? Это не атлетика. Это попытка оглушить себя. Когда человек долго работает, ему становится не до рефлексии.
И, конечно, герои Твардовского, отчасти снимают личностную проблематику артельным трудом. И вот это упоение коллективного труда – это первое, существенное, важное для героев Твардовского.
Герои Твардовского не так уж любят выпить, как их автор. Потому что для Твардовского пьянка – усиление мук совести, трагедия. А вот труд – «то был порыв души артельный, самозабвенный, нераздельный».
По Твардовскому - когда была война (ужасно это звучит) – было счастье! А почему было счастье? Потому что был коллективный, бескорыстный, всеобщий труд! Труд, который уравнивает всех – и генерала и солдата! Генерал обнимает Теркина как отец, там есть это. Уравнивает все возрасты, все сословия, городских и сельских, труд общий, коллективный снимает всю проблематику. Когда страна, в минуты высшего вдохновения, объединена трудом – вот тогда все прекрасно!
Некрасов, будем откровенны, научил и Твардовского и других русских поэтов, не просто жить с больной совестью, но и еще из этой больной совести делать мощную лирическую позицию, потому что все лучшие тексты Твардовского пронизаны, пропитаны этим самоуничижением, и даже самоненависти. Это и «По праву памяти», «За далью даль», это и стихи памяти отца.
Есть только одно, в чем, пожалуй, Некрасов не мог пойти дальше, а Твардовскому это удалось.
Дело в том, что когда Некрасов был редактором «Современника», его преследовало чувство одиночества. Он очень остро чувствовал, что есть передовой, крошечный отряд во главе общества, а в основном поддержки нет, и ощущения поддержки нет.
Твардовский живет и творит в другую эпоху, в эпоху, когда существует народ, и в этом народе границы стерлись, все сословия перемешиваются постоянно.
Появляется новый отряд, которого при Некрасове еще не было. Что это за отряд людей? Лучшая часть народа. Передовая часть его.?!
- Интеллигенция!!! Да, интеллигенция – это просвещенный народ, народ, который впервые стал получать образование. Народ, который читает, думает, участвует в решении своей судьбы.
Солженицын презрительно называл их «образованщина». Но это не образованщина! Этот уничижительный суффикс здесь не уместен! «Образованцы» - звучит как засранцы, ничего тут не поделаешь. «Образованщина» - это лучший, образованный слой нации, и у Твардовского есть опора на него.
И вот что удивительно, посмотрите, интеллигенции внушают всегда, что она оторвалась от народа, что она виновата перед народом, что она утратила лучшие черты народа, например его религиозность. А вот принципиальная новизна позиции Твардовского в том, что он сделал ставку на интеллигенцию. Он для нее делает журнал «Новый мир», он ее сплачивает, объединяет, и в результате именно интеллигенция, увеличение ее количества, становится главной задачей литературы. Потому что интеллигент думает, у него есть долг.
Есть замечательное определение Окуджавы, который сказал: «Многие напрасно думают, что интеллигент – это газета, очки и шляпа. Интеллигент – это знания, желание принести их на алтарь Отечества, и умение дать в морду, когда этого требует личная честь». Великолепная формула!
Честь, бескорыстие и знание!
И вот у Твардовского этот нравственный кодекс соблюден безупречно! Именно к интеллигенции он обращается. Он для сплочения интеллигенции сделал больше всех! Он сумел дать им общий рупор, вот этот свой журнал, и сплотил он их на одной основе, которая универсальна – правда! Честность! Не только правда быта, не только разоблачительные публикации, нет, честность – в смысле договаривание всего до конца.
Почитайте, кстати, «Василий Теркин на том свете». Ведь это автобиографическое произведение. Ведь Твардовский чувствовал себя, до известной степени, убитым на этой войне. Потому что жить по-прежнему нельзя, прежний человек убит!!! Надо начинать жить какому-то новому.
«Теркин на том свете» - это ощущение ирреальной, загробной, послевоенной России, забюрократизированной, насильственной. Но герой умудряется преодолеть это чувство и убежать с того света, потому что в основе его лежит здоровое, неубиваемое жизнелюбие.
И теперь последний вопрос… Вот смотрите, написать правду, написать стихи о сталинских ужасах сумели в русской литературе два поэта: это Ахматова в «Реквиеме» прямо тогда, и Твардовский в «По праву памяти» и «За далью даль».
Как вы думаете, почему этим двоим удалось написать стихи о самом страшном периоде в русской истории, а никто больше не смог?
(Ахматову обуревало чувство вины, и, больше того, чувство растоптанности, униженности).
Из униженного положения писать стихи – этому научил Некрасов! Из чувства вины делать стихи – этому научил Некрасов. Вот смотрите, Заболоцкий ведь прошел такие страшные испытания, чуть не погиб, чудом уцелел… У Заболоцкого всего одно стих-е о лагере «Где-то в поле, возле Магадана» И то, оно не о себе, оно о других. Заболоцкий не мог написать об этом! Почему? – Не та лирическая позиция! Заболоцкий – это богоравный автор, творец! Можно из этой позиции писать о лагере? – нет, нельзя!
Мандельштам из ссылки, почти ничего не пишет о ссылке. Он пишет, да, но не об этом своем пребывании, не об ужасах его. Он, наоборот, пишет о том, в чем он ищет спасения «Я прошу как жалости и милости, Франция, твоей земли и жимолости… ». Он обращается к воспоминаниям о Крыме, он обращается к мировой классике, у нее пытается зарядиться.
Написать правду о себе в 20 веке может поэт, чья совесть мучает его всегда, поэт растоптанный, поэт униженный. И в этом смысле, конечно, Твардовский прямой продолжатель Некрасова.
А правоту иногда дает только героическая смерть, только подвиг, и поэтому одно из самых искренних и самых пронзительных его стихотворений, это написанное от лица убитого бойца «Я убит подо Ржевом»
Я убит подо Ржевом,
В безымянном болоте,
В пятой роте, На левом,
При жестоком налете.
Я не слышал разрыва
И не видел той вспышки,
- Точно в пропасть с обрыва
- И ни дна, ни покрышки.
И во всем этом мире
До конца его дней
- Ни петлички, Ни лычки
С гимнастерки моей.
Я - где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я - где с облаком пыли
Ходит рожь на холме.
Я - где крик петушиный
На заре по росе;
Я - где ваши машины
Воздух рвут на шоссе.
Где - травинку к травинке
Речка травы прядет,
Там, куда на поминки
Даже мать не придет.
Летом горького года
Я убит. Для меня
Ни известий, ни сводок
После этого дня.
И там дальше еще очень важные слова – Я убит, и не знаю, наш ли Ржев, наконец? Вот это очень точно переданное ощущение вечного, непреодолимого отставания мертвых от живых. Они не знают, что происходит, что будет потом.
Кстати говоря, о победе самые мрачные стихотворения, самые слезные, написал Твардовский!
« И в тот день, когда окончилась война
И все стволы палили в честь салюта
В тот час на торжестве была одна
Особая для наших душ минута»
В чем особость этой минуты, что происходит? – Это вечное, последнее прощание с мертвыми! Пока воевали вместе, они как бы были живы. А вот когда все кончилось, стало ясно, что они умерли бесповоротно, они остались на войне!
Об этом же одна из самых известных песен Окуджавы… с рефреном «Бери шинель, пошли домой»…
«Что я скажу твоим домашним,
Как встану я перед вдовой
Неужто клясться днем вчерашним?
Бери шинель, пошли домой»
Вот он пойдет домой, а этот останется, и они разделились навсегда. Поэтому смерть для Твардовского – единственное искупление, единственный способ быть правым. А кто живой, тот всегда неправ!
И у нас вами остается: коллективный труд – как главный самогипноз и правда, честность – как единственный модус!
Твардовский для вас – не самый близкий, домашний поэт. Твардовский поэт для сорокалетних, для зрелых.
Итак, главная книга 1945 года - «Василий Теркин» Твардовского.
Действительно, жанра у этой книги нет. Она так и называется «Книга про бойца». Ни романом в стихах, ни поэмой, ни сборником стихотворений назвать ее нельзя. И что это за такое особенное произведение мы сейчас поговорим.
Эта книга – главный символ победы! И она становится на долгое время главным поэтическим произведением о войне, более значительным, чем все стихотворения Симонова, Тарковского, Луконина, Самойлова и Слуцкого.
Говоря о военной поэзии мы в первую очередь вспоминаем «Василия Теркина». В чем тут дело? Твардовский в жизни своей был до некоторой степени фаталистом. Хотя он был человеком активным, и много сделал для того, чтобы расширить границы советской литературы, и многое недозволенное в ней сделал дозволенным. Но это касается его журнальной борьбы.
А вот в жизни он предпочитал, чтобы книгу писала сама жизнь, а не автор. Это очень новый, принципиально новый подход к литературе, потому что, как это не печально, но 20 век, и в особенности 21-й век. Показал условность всех жанров.
Жизнь – это процесс непрерывный, поэтому законченность фабулы всегда условно. Твардовский решил написать книгу, которая ограничена рамками чисто хронологическими. Начало ее – это начало войны, и мы ничего не узнаем о довоенном Теркине. Теркин – это герой без биографии, он появился в 41-м году. А почему же без конца, просто жалко молодца, - отвечает Твардовский в своей достаточно циничной фольклорной манере, Герой не погибает, герой исчезает в 45-м году! Вот это же на самом деле очень интересно! Почему у Теркина нет никакого будущего после войны, и никакого прошлого до нее?!
Конечно, Твардовский попытался написать, конечно, менее удачную, но местами очень даже замечательную «Теркин на том свете», где Теркин в 45-м году, 30-ти неполных лет прибыл на тот свет, а на этом убыл. То есть Теркин все-таки погиб, но потом умудрился сбежать и из ада!
Вопрос в том, что Теркин – это герой, который вне войны невозможен, как невозможна рыба вне воды. Он, на самом деле, до войны, растворялся в массе, был непонятно кто… Возможно, он жил какой-то мирной жизнью, и у него была какая-то биография, но эту биографию с началом войны отрезало. После 45-го года у него, возможно, будет какое-то продолжение, он вернется… Хотя мы не знаем ни жены, ни матери… ничего не знаем! Вернется, наверное, что-то у него будет, но это будет другой человек! Вот в том-то и дело, что эти 4 года войны, 1941-1945, из его биографии вырезаны, и на это время он становится другим.
Имя и фамилия героя взяты из романа Бабарыкина, который забылся, но о котором Твардовский наверное знал . Твардовский, вообще, очень широко заимствовал чужое и не особенно комплексовал по этому поводу. Как мы знаем, «талант заимствует, гений ворует». Из забытого романа Бабарыкина взял совершенно забытого героя – Василия Теркина и сделал его героем своей поэмы. Почему? Ему, вероятно, понравилось имя Василий, которое сочетает с одной стороны чрезвычайную простоту, а с другой – царственность. А главное, Теркин – это еще удобная очень фамилия, «тёртый малый». Малый, которого успела изрядно «потереть жизнь», поскольку он, как мы знаем, крестьянского происхождения. Видимо, он понюхал жизни колхозной деревни, повидал коллективизацию, повидал крестьянский труд. Он, видимо, воевал и раньше, может быть в гражданскую, может быть и в империалистическую. Теркин во всех отношениях тертый солдат. И удивительно, что в этой его потертости есть и ершистость, которая терке тоже присуща.
Это фамилия с довольно широким диапазоном отсылок. Поэтому эта фамилия и имя – царственный потертый человек, - он и становится у Твардовского универсальным символом войны. У Твардовского писалось случайно, от случая к случаю, составляясь из тех глав, которые он печатал во фронтовых газетах. Работал он в нескольких газетах на протяжении войны, везде его «теркинские главы» пользовались у солдат большим успехом. Почему?
Люди, которые всю войну прошли, рассказывали, что высшей приметой успеха газеты было то, что ее не сразу раскуривали. Вот не раскуривали некоторые стихи Симонова, и почти не раскуривали Твардовского. С чем это было связано? Думаю, что причина была двоякая. Ну, во-первых, все-таки этот 4-х стопрый хорей и простая, добротная, будничная интонация делают эту вещь чрезвычайно оптимистичной. Возникает ощущение, что есть еще нечто неубиваемое: простой здравый смысл, энергия, а энергии действительно очень много в этих стихах. Есть неумирающая, довольно циничная шутка, с которой Теркин приходит. Есть ощущение бессмертного, очень прозаического, очень будничного, но все-таки не убиваемого начала.
А второе, что в Теркине подкупает, он как-то очень совпадает с ритмом и лексикой солдатской жизни. Подвиги совершаешь на войне не ежедневно. А большую часть времени на войне надо тащить на себе тяжести, надо мириться с тяготами и лишениями воинской службы, надо недоедать, страдать от холода и жары. И вот та стихия языка, которая живет в Теркине, это проговаривание, проборматывание про себя каких-то совершенно бессмысленных слов.
Ужасную вещь скажу, но по крайней мере первые годы войны в Теркине – это довольно таки бессмысленные стихи. Можно понять Ахматову, которая, прочитавши начало Теркина, сказала: «Ну, во время войны нужны такие веселые стишки». Совсем иначе отнесся к этому Пастернак, который сказал: «Твардовский оказался нашим Гансом Саксом»(нашим создателем языка немецкой поэзии). Но надо сказать, что этот язык у Твардовского, он ближе всего к народному заговору, к пословице, к какому-то ритмичному проборматыванию. Но в этой постоянной речевой невнятице есть аппеляция, наверное, к какой-то древнейшей памяти. Это то, что можно бормотать, когда ты вжимаешься в землю под бомбежкой или когда ты тащишь увязнувшее орудие. Это ритмичные слова, которые ты повторяешь под тяжелую и смертельно опасную работу. Смысл уходит, остается энергия ритмичного слова.
И, кстати, много раз проверено, почему Теркин оказался бессмертным? Потому что в иных ситуациях в жизни, когда тебе в голову не полезет ну никакая лирика совершенно, потому что ты занят ну совершенно не лирическими вещами, в это время тебе в голову лезет Теркин .
«Пусть ты черт, Но наши черти.. Всех чертей в сто раз чертей» . Это
ритм кулачной драки. Теркин чувствует, что немец-то силен, он здоров, откормлен, чесноком от него разит – пожрал он только что. И тут нужно разбудить в себе нечеловеческую ярость. Разбудить эту ярость можно только повторяя какие-то ритмичные, бессознательные, глубоко народные слова .
(Может случиться, что вам понадобиться невероятная злоба… Повторяйте, как мантру слова: «Вот тебе гадина, вот тебе гадюка, вот тебе загадина, вот тебе заглюка» ) Попробуйте, может быть и вам это поможет
Большая часть Теркина рассчитана на пробуждение читательского подсознания, вызов в себе злобы, энергии, упорства, готовности к какому-то долгому физическому напряжению. Вот это все зашифровано в словесной ткани Теркина. Потому что нечеловеческое напряжение первых месяцев войны, оно ведет к тому, что в человеке отключается штатское, отключается человеческое. В нем пробуждается языческое, пробуждаются какие-то дохристианские корни: умение прижаться к земле, нюхом найти еду, умение зализывать рану. Это, действительно, на грани человеческого. И вот в Этом смысле Теркин работает.
Но есть в Теркине и центральная часть, Два бойца, где встречаются два солдата, встречается Теркин со старым солдатом, солдатом империалистической войны, и они как отец с сынов ведут разговор. Это очень важный эпизод, потому что там выражается самое страшное. .. Вот тоже я не знаю, можно ли об этом говорить вслух, но ведь в 43-м году, даже после Сталинграда, исход войны не очевиден. Это сейчас легко говорить, что война была выиграна Россией в тот момент, как крякнулся блиц крик, как понятно стало, что придется немцам сидеть в окопах во время зимней компании 41-го года, что их отбросят от Москвы, что немецкие коммуникации не были рассчитаны на российские расстояния, на российские морозы…. Это легко говорить сейчас . Не только в 41-м, когда немцев впервые погнали по-настоящему, погнали от Москвы; не то что в 42-м, когда начался Сталинград; не то, что в 43-м, во время Курской битвы, еще и в 44-м все было неочевидно, потому что шли поиски оружия возмездия и Гитлер чуть не получил атомную бомбу, и вообще непонятно было, как все повернется…
Но вот эта неопределенность исхода войны, она как раз и выражена в этой ключевой, 43-го года главе. Почему она важна, принципиально важна для Твардовского?!
Дело в том, что мирное население, а Советский Союз понес самые большие в истории потери именно в мирном населении, они составляют примерно половину всех потерь во Второй Мировой Войне, какие СССР понес. Это невероятно процент. Во Франции, например, он был порядка 7 %, в Германии порядка 10%, в России – половина тех людей, которые погибли - это были люди мирные, и поэтому отношение мирного населения к солдатам оно было разным, оно было неоднозначным.
Вспоминает Симонов о том страшном суде, по сути дела, который испытывает вот эта откатывающаяся армия. Для них страшный суд – вот эти глаза оставляемых стариков, оставляемых женщин. Это же об этом написано стих-е Константина Симонова
«Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали:- Господь вас спаси!-
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Они же провожают отступающую армию, это очень страшные ощущения. И вот это чувство вины перед мирным население, которое испытывает Теркин, пусть уже во время наступлений, пусть они уже возвращают свою землю, но все еще не понятно, чем кончится, и когда этот старик Теркина спрашивает: «Побъем мы немца?», он ответа не знает. И надо вам сказать, что Теркин задумывается очень надолго.
Теркин молчит в ответ на этот вопрос, потому что отвечать чем-нибудь шапкозакидательским, невозможно. И поэтому он очень долго молчит. Он сначала доедает яичницу, которую ему приготовила старуха, потом подгребает сало куском хлеба, потом встает, потом заправляет гимнастерку, затягивает ремень… Только после этого на пороге он сказал: «Побъем, отец»
Ты — солдат, хотя и млад.
А солдат солдату — брат.
И скажи мне откровенно,
Да не в шутку, а всерьез.
С точки зрения военной
Отвечай на мой вопрос.
Отвечай: побьем мы немца
Или, может, не побьем?
— Погоди, отец, наемся,
Закушу, скажу потом.
Ел он много, но не жадно,
Отдавал закуске честь,
Так-то ладно, так-то складно,
Поглядишь — захочешь есть.
Всю зачистил сковородку,
Встал, как будто вдруг подрос,
И платочек к подбородку,
Ровно сложенный, поднес.
Отряхнул опрятно руки
И, как долг велит в дому,
Поклонился и старухе
И солдату самому.
Молча в путь запоясался,
Осмотрелся — все ли тут?
Честь по чести распрощался,
На часы взглянул: идут!
Все припомнил, все проверил,
Подогнал и под конец
Он вздохнул у самой двери
И сказал:
— Побьем, отец…
В поле вьюга-завируха,
В трех верстах гремит война.
На печи в избе — старуха.
Дед-хозяин у окна.
В глубине родной России,
Против ветра, грудь вперед,
По снегам идет Василий
Теркин. Немца бить идет.
Вот это долгое молчание, эта долгая неопределенность, она остается самым точным психологическим свидетельством, самым достоверным свидетельством этой неокончательности.
Кстати, у Твардовского, в лучшем его стихотворении «Я убит подо Ржевом», эта пронзительная нота неопределенности, она тоже присутствует. Помните, «Я убит, и не знаю, наш ли Ржев, наконец». Потому что самое страшное -это именно незнание… Твоя жизнь легла на фундамент победы или провалилась в яму поражения?!
Безусловно, мы понимаем, что моральная победа за нами, но мы не знаем, как все обернется в действительности. И поэтому, кстати говоря, такая неопределенность во всей этой второй части. Потому что ощущение победы – оно придает сил! Помните, когда санитары несут раненного Теркина : « Своего несем, живого! Мертвый вдвое тяжелей». Вот это ощущение, что несут живого, что движутся к победе, этот магнит победы, который уже начиная с 43-го года тянет армию вперед, это ощущение появляется во второй части только.
Лучшее же вообще, что написано в советской военной поэзии, это, конечно, третья часть. Это когда армия уже идет по чужой земле. И лучшая там глава, конечно, это «По дороге на Берлин».
(слушать)
Сколько бы я эту главу детям в школе не читала, всегда я не могу этого делать вслух, потому что голос начинает предательски дрожать. Это черт его знает почету, тоже… Видите, ну Твардовский поэт не самый сентиментальный, нет в нем пронзительной, тонкой, лирической ноты. Он поэт грубоватый, поэт крестьянский. Но как в Некрасове, в одном из его прямых учителей, тоже есть вот эта дребезжащая слезная нота. Чем это сделано? Почему это получается? Вероятно потому, что когда он, после невероятного напряжения первых двух частей , как бы поднимается на большую высоту, поднимается вот на эту гору Победы, может с этой высоты обозреть настоящее и будущее, это ощущение выдоха, свободы. Кстати говоря, его речь становится более разреженной, после страшной плотности первых частей Теркина, невероятной плотности повторов, каламбутов, деталей, что ножа не всунешь, «на войне, в пыли дорожной… лучше нет воды холодной… из колодца, из пруда, из ручья, из-подо льда… » Вот после всех этих заговоров и забормотов появляется нормальная, напевная, свободная, поэтическая речь. Появляется, наконец, песенная интонация. И вот на этом свободном выдохе появляется лучшая глава.
«По дороге на Берлин вьется белый пух перин»… действительно, выпотрошили этот немецкий мир, где бегут беженцы, немецкие бегут беженцы, и возвращаются при этом россияне, угнанные пленные. Вот это возвращение одних и бегство других, эта хрустящая под ногами черепица красных немецких крыш, «скучный край краснокерпичный», вот это ощущение чужой рухнувшей жизни вокруг, и необходимости возвращения к своей, которую необходимо поднимать из руин, - все это создает ощущение и какой-то невыносимой потери, и близкого счастья, и при этом страшное совершенно чувство, что по-прежнему ничего не будет, что вернуться никуда невозможно.
И вот здесь, среди чужой земли, а эта земля еще и становится метафорой чужой, другой жизни, в которую они все попадут после войны, непонятно как теперь жить, все другой. И вот здесь им встречается абсолютный кусок Родины. Встречается им старушка, угнанная, которая возвращается в Россию. И вот Теркин ее снабжает всем: ей дают лошадь, подводу, волокут часы стенные и ведут велосипед . Хотя уже, какой ей велосипед, этой старушке. Ну, она не старуха, конечно… всякая русская женщина после известного возраста называла себя старухой иронически, хотя ясно, что может быть ей лет 50.
И вот они этой старухе несут трофеи ненужные, бессмысленные, просто вот символ победы. И она говорит там «ни расписки, ни бумажки не имею на коня». Это типичная советская колхозница, которая знает, что на все нужна бумажка. А Теркин ей отвечает « Но скажи, не позабудь, что снабдил Василий Теркин, и тебе свободен путь» «Далеко, должно быть, где-то, едет нынче бабка эта, правит, щурится от слез. И с боков дороги узкой, на земле, еще не русской, серый цвет родных берез. О, как радостно, и больно, видеть их в краю ином. Пограничный пост, контрольный, пропусти ее с конем».
Трудно определить интонацию – это интонация всепрощения, преодоления. И вот эта старуха, которая едет через чужую страну среди серых берез домой – это лучший символ победы. Ни какая грозная армия, ни победоносные танки, а вот эта старуха, которая возвращается. Это такая русская душа, которая возвращается на родину.
Твардовский, ведь он как воспринимал победу…У него есть такой замечательный текст
«В тот день, когда окончилась война
И все стволы палили в счет салюта,
В тот час на торжестве была одна
Особая для наших душ минута.
В конце пути, в далекой стороне,
Под гром пальбы прощались мы впервые
Со всеми, что погибли на войне,
Как с мертвыми прощаются живые.
До той поры в душевной глубине
Мы не прощались так бесповоротно.
Мы были с ними как бы наравне,
И разделял нас только лист учетный.
Мы с ними шли дорогою войны
В едином братстве воинском до срока,
Суровой славой их озарены,
От их судьбы всегда неподалеку.
И только здесь, в особый этот миг,
Исполненный величья и печали,
Мы отделялись навсегда от них:
Нас эти залпы с ними разлучали.
Внушала нам стволов ревущих сталь,
Что нам уже не числиться в потерях.
И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
Заполненный товарищами берег.
И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
Как нас уносят этих залпов волны,
Они рукой махнуть не смеют вслед,
Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
Вот так, судьбой своею смущены,
Прощались мы на празднике с друзьями.
И с теми, что в последний день войны
Еще в строю стояли вместе с нами»
Это минута, когда павшие окончательно отделяются от живых. Пока воюешь, твой убитый товарищ как бы с тобой рядом. А вот закончилась война, и он окончательно отошел, перестал существовать. Да и ты прежний перестал существовать. Вот эта интонация окончательного прощания с мертвыми – она есть в финале Теркина. Это интонация прощания с Теркиным тоже…
Потому что после войны Теркин не нужен. Потому что это будет другой человек. Что такое Теркин? Это солдат, который способен ко всякой работе, который всегда каламбурит, пытается пошутить. А что мы можем еще делать? Единственная задача людей на земле – это как-то перешучиваться перед казнью, потому что всех это ждет в конце концов. Теркин – это солдат, который в любой момент способен поднять настроение окружающих, как-то им внушить, что жить еще можно. После войны он не нужен просто. После войны – он винтик, который вернется в прежнюю жизнь, и кем он там станет? Колхозником, бухгалтером, трудягой, учителем? – совершенно не важно. Он перестанет существовать. И вот Твардовскому удалось поймать то особое, специальное состояние народа, которое и следует, наверное, называть «русским характером». А что это такое «русский характер»? А русский характер – это шутка на краю могилы, это каламбур во время боя, это перемигивание перед смертью. Это самый черный юмор в самых безвыходных ситуациях, и это побеждает всегда!
Во время войны народ превращается в какую-то плазму, в четвертое состояние вещества, и вот в этом четвертом состоянии он пробыл 4 года. А сейчас ему предстоит вернуться в норму. И каким будет это возвращение – мы не знаем. Поэтому, прощаясь с Теркиным, мы прощаемся с самым страшным, что было в нашей жизни. Помните «Теркин – дома, Теркин снова на войне».
Но мы прощаемся и с самым лучшим, что было в нашей жизни. Кстати говоря, поэтому население России всегда так стремиться в это состояние впасть, по любому поводу, поэтому оно стремится устроить себе аврал из чего угодно, будь то строительство, сдача объекта к сроку, будь то война – не важно. Это страшная тоска по Теркину, который и есть, наверное, то лучшее, что мы можем в себе обнаружить.
1 496
46 418 
