Вопрос 67. М. Е. Салтыков-Щедрин. «История одного города». Проблематика, образы, особенности жанра. Сатирическое изображение взаимоотношений народа и власти

Вопрос № 67. М. Е. Салтыков-Щедрин. «История одного города» (главы по выбору). Проблема­тика, образы, особенности жанра. Сатирическое изображение взаимоотно­шений народа и власти

Михаил Евграфович Салтыков (1826-1889) родился в селе Спас-Угол Тверской губернии. Его отец принад­лежал к старинному дворянскому роду. Моло­дой Салтыков получил прекрасное образование. Он окончил Дворянский институт в Москве, а потом Царскосельский лицей и был зачислен чиновником на службу в военное ведомство.

Уже во время учебы в лицее юноша приоб­щился к чтению статей Белинского, а по оконча­нии его примкнул к кружку М. В. Буташевича-Петрашевского. В 1847 г. была опубликована по­весть Салтыкова «Противоречия», а в 1848 г. — повесть «Запутанное дело». Оба произведения были созданы в духе «натуральной школы». На­пуганные Французской революцией, власти аре­стовали автора этих повестей за «вредное на­правление» и отправили в ссылку в Вятку. Там он прожил семь лет, служа чиновником губерн­ского правления. Художественным итогом этого периода можно считать цикл «Губернские очерки», опубликованный под псевдонимом «Н. Щед­рин», ставшим отныне писательским именем М. Е. Салтыкова. После изгнания он возвраща­ется в Петербург и служит в Министерстве внут­ренних дел. Затем его назначают рязанским и тверским вице-губернатором. В 1864-1868 гг. он является председателем казенной палаты в Пензе, Туле и Рязани. Административная служ­ба дает ему богатый материал для написания произведений.

В конце 60-х гг. Салтыков начинает работать над «Историей одного города» (1869—1870). В книге нарисована сатирическая картина истории вымышленного города Глупова, но аллегория была понятной всем мало-мальски знакомым с отечественной историей. В фантастических со­бытиях и образах книги явно просматривались реальные исторические события и лица. Но нельзя буквально понимать временные рамки книги, указанные автором: 1731—1826 гг. Речь в ней идет о создании гроте­скного образа отечественной истории. В глуповских градона­чальниках обобщены черты государственных деятелей разных исторических эпох. Фантастич­ны и образы глуповских обитателей. В работе над книгой Щедрин опирался на труды русских историков от Карамзина до Соловьева. В первой части книги дается общий очерк глуповской ис­тории, а во второй — описания жизни некото­рых градоначальников. Но Щедрин не пародирует официальных историков, пародийна сама жизнь города Глупова. Жизнеописания гра­доначальников открывает портрет Брудастого, который произносил всего два слова: «раз-зорю!» и «не потерплю!» Эти возгласы становятся как бы лейтмотивом всей истории Глупова.

Основны­ми худ. приемами стали гротеск и сатирическая фан­тастика. Эти приемы помогают Щедрину по­ставить точный диагноз многих социальных болезней. В книге дан сатир. портрет дес­пот. режима, который держится на опре­деленных свойствах народа: политической наив­ности, неиссякаемом терпении и слепой вере в верховную власть. Такое изображение давало по­вод некоторым критикам упрекать Щедрина в глумлении над народом, в высокомерном к нему отношении, но они не поняли, что это диктуется не только глубокой любовью к народу и сочувст­вием его положению, но и трезвой оценкой соци­ально-исторической ситуации. Жестокий и бес­пощадный смех в «Истории одного города» име­ет очистительный смысл.

Проблематика

В книге автор стремился разрушить веру народа в «доброго царя». Вымышленный провинциальный город Глупов — это как бы царская Россия в миниатюре. В глуповских градоначальниках сатирик показал характерные черты русской самодержавной власти: грабеж и беззаконие, прикрытые законом; враждебное отношение к прогрессу, просвещению, свободе.

При этом Салтыков-Щедрин смело использовал выдумку, преувеличение, фантастику. Градоначальника Брудастого, например, он наделил головой, которая снималась, как шляпа, а внутри имела «органчик», выкрикивавший слова: «Не потерплю!», «Разорю!» Этих слов было достаточно Брудастому для управления Глуповым. Брудастому все человеческое чуждо, ибо он сам не человек, а машина. При нем в Глупове «хватают и ловят, секут и порют, описывают и продают». Это и происходило в России, как до реформы 1861 г., так и после нее.

Враждебность самодержавия историческому прогрессу и благополучию народа Щедрин наиболее ярко выразил в гиперболическом образе градоначальника Угрюм-Бурчеева. Этот тупой правитель хотел превратить Глупов в большую казарму, глуповцев — в рабов: они должны были вставать, ложиться спать по сигналу, ходить на работу в строю, пахать и боронить по команде. Праздников не полагалось. Не полагалось радостей, песен, веселья. «Зачем?» — спрашивал угрюмый деспот.

Стремясь пробудить у читателя презрение к самодержавному строю, писатель показал глуповских правителей не только жестокими, но и смешными. Уже фамилии градоначальников указывают на их ничтожность: Прыщ, Бородавкин. В «Истории одного города» Щедрин нарисовал ужасающую картину народного бесправия, горя и нищеты.

1. Каков предмет сатирического изображения в «Истории одного города»?

В центре «Истории одного города» — сатирическое изо­бражение народа и власти, глуповцев и их градоначальников. Писатель убежден, что бюрократическая власть является след­ствием народного «несовершеннолетия» — «глупости» и вы­растает на почве всеобщего поругания вечных духовных истин. В своих градоначальниках глуповцы видят богов, зем­ных идолов, от произвола которых зависит все — и климат, и урожай, и общественные нравы.

1. Какая историческая эпоха отражена в произведении?

В книге сатирически освещается история вымышленного города Глупова, указываются даже ее точные даты: с 1731 по 1825 год. В фантаст. героях и событиях щедринского произведения есть отзвуки реальных истор. фактов на­званного автором периода времени. Но в то же время сатирик постоянно уводит читателя от прямых исторических паралле­лей. Речь идет не о какой-то исторической эпохе, а о таких явлениях, которые остаются неизменными на разных этапах отечественной истории. Автор стремится придать героям и со­бытиям вневременной, обобщ. смысл.

1. В чем состоит, по мнению автора, искусство управления глуповцами?

Искусство управления глуповцами состоит лишь в разно­образии форм порки: одни градоначальники секут глуповцев без всяких объяснений, другие мотивируют порку требования­ми цивилизации, а третьи добиваются, чтобы глуповцы сами желали быть посеченными. В свою очередь, в глуповской массе меняются лишь формы идолопоклонничества. В первом слу­чае обыватели трепещут бессознательно, во втором — с созна­нием собственной пользы, в третьем же они возвышаются до трепета, исполненного доверия.

1. Какова композиция «Истории одного города»?

В I части книги идут обобщающие главы, общий очерк глуповской истории, а во второй — главы-персоналии, посвя­щенные описанию жизни «выдающихся» градоначальников. В описи градоначальников представлены краткие характери­стики глуповских государственных деятелей, воспроизводится сатирический образ наиболее устойчивых черт русской исто­рии. Такое построение книги имеет драматический подтекст: глуповская история сводится к смене самодурских властей, массы остаются безгласными, пассивными и покорными воле любых градоначальников.

1. Кто открывает галерею глуповских градоначальников?

Жизнеописание глуповских градоначальников открывает Брудастый. В голове этого деятеля вместо мозга действует нечто вроде шарманки, наигрывающей два слова-окрика: «разорю!» и «не потерплю!» Так высмеивает Щедрин бюрократическую бездумность русской государственной власти. К Брудастому примыкает образ другого градоначальника с «искусственной» головой — Прыщ. Его голова фарширована, он совершенно не способен к управлению. Его девиз — «отдохнуть-с!» И хотя глуповцы вздохнули при новом начальстве, суть жизни не изменялась, ибо и в том, и в другом случае судьба города находи­лась в руках безмозглых властей.

1. Какой пророческий смысл содержится в образе правления Угрюм-Бурчеева, венчающем сатир. хронику Салтыко­ва-Щедрина?

Угрюм-Бурчеев послан глуповцам в наказание за их грехи. Человек, на котором останавливался его взор, испытывал опа­сение за человеческую природу вообще. Неспроста трепетные губы глуповцев инстинктивно шептали: «Сатана!» Он вопло­щает устремления властолюбцев всех времен и народов, всех общественных партий и движений, вступивших в состязание с самим Творцом. «Жизнеустроительный» бред Угрюм-Бурчеева — вызов всему нерукотворному Божьему созданию. В обра­зе города Непреклонска, построенного на месте разрушенного города, Салтыков-Щедрин создает смелую пародию на идеалы любой обожествившей себя государственной власти. Однако «с Божией стихией царям не совладать». Об этом свидетельст­вует символический эпизод с попыткой обуздания реки Угрюм-Бурчеевым. Кажется, что правящему идиоту удалось унять реку, но ее поток все-таки восторжествовал: «Остатки монументальной плотины уплывали вниз по течению, а река журчала и двигалась в своих берегах». Смысл этой сцены оче­виден: ход истории не подвластен узурпаторским замашкам земных владык.

1. На чем держится угрюм-бурчеевский деспотизм, какие стороны народной жизни его порождают?

Глупов в книге Щедрина — это особый стиль жизни, со­ставными элементами которого являются не только админист­рация, но и народ — глуповцы. В «Истории одного города» дается сатирическая картина наиболее слабых сторон народ­ного миросозерцания. Щедрин показывает, что народная мас­са в основе своей политически наивна, что ей свойственны неиссякаемое терпение и слепая вера в начальство, верховную власть. «Мы люди привычные! — говорят глуповцы. — Мы претерпеть могем. Ежели нас теперича всех в кучу сложить и с четырех концов запалить — мы и тогда противного слова не молвим!» Энергии административного действия они противо­поставляют энергию бездействия, «бунт на коленях».

1. Каково отношение автора к народу?

Когда по выходе в свет «Истории одного города» критик Суворин стал упрекать сатирика в глумлении над народом, в высокомерном отношении к нему, Щедрин сделал в письме в редакцию журнала «Вестник Европы» следующее поясне­ние: «...рецензент мой не отличает народа исторического, то есть действующего на поприще истории, от народа как вопло­тителя идеи демократизма. Первый оценивается и приобретает сочувствие по мере дел своих. Если он производит Бородавки-ных и Угрюм-Бурчеевых, то о сочувствии не может быть и речи... Что же касается до «народа» в смысле второго определения, то этому народу нельзя не сочувствовать уже по тому одному, что в нем заключается начало и конец всякой инд. деятельности».

9. Какой принцип отображения действительности определяет идейно-художественное своеобразие книги, лежит в основе системы образов, структуры произведения, стилистики?

Гротеск — это такой принцип отображения действитель­ности, который предполагает сочетание несочетаемого, совме­щение несовместимого. Гротеск не искажает действительность, а лишь доводит до парадокса те качества, которые она таит в себе, действуя подобно увеличительному стеклу, делает тайное яв­ным, обнажает скрытую суть вещей, укрупняет реально суще­ствующее зло. С помощью гротеска Щедрин ставит точный диагноз обществу, выявляя его социальные болезни.

Особенности жанра

Своему произведе­нию писатель придает форму летописи, которую якобы вели жители города Глулова, а сам высту­пает лишь в роли издателя. В самом начале пове­ствования в шаржированном виде изображается предыстория русского государства, а в основной части делаются откровенные намеки на период жизни России между 1731 и 1825 годами.

Созданному писателем произведению трудно подобрать жанровое определение. Изображенные события абсолютно нереальны, образы фантастичны, все происходящее походит на ка­кой-то кошмарный, бредовый сон, однако пер­сонажи – и градоначальники, и народ – воспри­нимают все как нечто естественное, нормальное и даже должное.

Сатирическое изображение взаимоотно­шений народа и власти

Глуповцы — обитатели города. Глуповцы — это «народ исторический», то есть реальный, не идеа­ лизированный, «люди, как и все другие, с тою только оговор­кою, что природные их свойства обросли массой наносных атомов... Эти «атомы» — пассивность, невежество, «начальстволюбие», забитость, легковерие, способ­ность к вспышкам слепой ярости и жестокости — изображены сатириком в крайне гиперболизированном виде. Глуповец — «человек, которому с изумительным постоянством долбят голо­ву и который, разумеется, не может прийти к другому результа­ту, кроме ошеломления». Проявление же иных «свойств» имеет для их обладателей самые трагические последствия. Судьбы Ионки Козыря, автора книги «Письма к другу о водворении на земле добродетели», дворянского сына Ивашки Фарафонтьева, который был посажен на цепь и «умре» за «хульные слова», что «всем-де людям в еде равная потреба... и кто-де ест много, пус­кай делится с тем, кто ест мало», учителя Линкина и других «вольнодумцев» составляют глуповский «либеральный мартиро­лог». И только правление Угрюм-Бурчеева привело к тому, что и «рядовые» глуповцы при всей своей забитости ощутили, что «далее дышать в этом воздухе невозможно».

В центре «Истории одного города» — сатирическое изо­бражение народа и власти, глуповцев и их градоначальников. Писатель убежден, что бюрократическая власть является след­ствием народного «несовершеннолетия» — «глупости» и вы­растает на почве всеобщего поругания вечных духовных истин. В своих градоначальниках глуповцы видят богов, зем­ных идолов, от произвола которых зависит все — и климат, и урожай, и общественные нравы.

Искусство управления глуповцами состоит лишь в разно­образии форм порки: одни градоначальники секут глуповцев без всяких объяснений, другие мотивируют порку требования­ми цивилизации, а третьи добиваются, чтобы глуповцы сами желали быть посеченными. В свою очередь, в глуповской массе меняются лишь формы идолопоклонничества. В первом слу­чае обыватели трепещут бессознательно, во втором — с созна­нием собственной пользы, в третьем же они возвышаются до трепета, исполненного доверия.

Глупов в книге Щедрина — это особый стиль жизни, со­ставными элементами которого являются не только админист­рация, но и народ — глуповцы. В «Истории одного города» дается сатирическая картина наиболее слабых сторон народ­ного миросозерцания. Щедрин показывает, что народная мас­са в основе своей политически наивна, что ей свойственны неиссякаемое терпение и слепая вера в начальство, верховную власть. «Мы люди привычные! — говорят глуповцы. — Мы претерпеть могем. Ежели нас теперича всех в кучу сложить и с четырех концов запалить — мы и тогда противного слова не молвим!» Энергии административного действия они противо­поставляют энергию бездействия, «бунт на коленях».

Угрюм-Бурчеев послан глуповцам в наказание за их грехи. Человек, на котором останавливался его взор, испытывал опа­сение за человеческую природу вообще. Неспроста трепетные губы глуповцев инстинктивно шептали: «Сатана!» Он вопло­щает устремления властолюбцев всех времен и народов, всех общественных партий и движений, вступивших в состязание с самим Творцом. «Жизнеустроительный» бред Угрюм-Бурчеева — вызов всему нерукотворному Божьему созданию.

В обра­зе города Непреклонска, построенного на месте разрушенного города, Салтыков-Щедрин создает смелую пародию на идеалы любой обожествившей себя государственной власти. Однако «с Божией стихией царям не совладать». Об этом свидетельст­вует символический эпизод с попыткой обуздания реки Угрюм-Бурчеевым. Кажется, что правящему идиоту удалось унять реку, но ее поток все-таки восторжествовал: «Остатки монументальной плотины уплывали вниз по течению, а река журчала и двигалась в своих берегах». Смысл этой сцены оче­виден: ход истории не подвластен узурпаторским замашкам земных владык.

Гротеск — это такой принцип отображения действитель­ности, который предполагает сочетание несочетаемого, совме­щение несовместимого. Гротеск не искажает действительность, а лишь доводит до парадокса те качества, которые она таит в себе, действуя подобно увеличительному стеклу, делает тайное яв­ным, обнажает скрытую суть вещей, укрупняет реально суще­ствующее зло. С помощью гротеска Щедрин ставит точный диагноз обществу, выявляя его социальные болезни.

Образы

Уже с первых строк писатель высмеивает взгляды, согласно которым история творится выдающимися личностями: императорами, пол­ководцами, министрами. Поэтому историю горо­да Глупова писатель представляет как жизне­описание градоначальников, как летопись их «замечательных» деяний.

Самым блестящим было правление градона­чальника Бородавкина: взыскивая недоимки, он спалил 33 деревни и взыскал два рубля с полтиною. Замостил базарную площадь. Про­сил разрешения основать в Глупове академию, а когда запретили, построил съезжий дом (по­мещение при полицейском участке, где нака­зывали розгами).

Градоначальник Негодяев разместил ули­цы и из добытого камня настроил монументов. А вот Перехват-Залихватский въехал в Глупов на белом коне, сжег гимназию и упразднил на­уки. Рассказывает писатель и о майоре Пры­ще, у которого была фаршированная голова, о Брудастом, который произносил только два слова: «Не потерплю!» и «Раззорю!», так как в голове у него был смонтирован «органчик», способный выдавать только эти слова.

Самым страшным оказался Угрюм-Бурчеев; «мрачный идиот», помешанный на муштре, он создал город-казарму, где все регламентировано, все все делают по команде. В этом образе на­шли отражение черты и Павла I, и Николая I, и Аракчеева. Писатель создал образ-символ не только самодержавия, но всякой тирании и произвола.

Очень осторожно Салтыков-Щедрин говорит о возможности для народа иной судьбы: «Из Глупова в Умнов дорога лежит через Буянов». Велико было желание сатирика увидеть народ пробудившимся, финальная сцена смерча и ее итог - «История прекратила течение свое» - символичны.

Основные приемы щедринской сатиры - фан­тастика, гротеск, аллегория, ирония, сарказм. Однако фантастика у художника реальна, она подчеркивает абсурдность, бессмысленность глу­повской жизни. К сожалению, многое из того, что изобразил писатель как фантастическое, оказалось мрачным пророчеством.

Беневоленский Феофилакт Иринархович — градоначаль­ник, сменивший князя Микаладзе. При нем «благополучие глуповцев... не только не нарушилось, но получило лишь пущее ут­верждение», так как Б. фактически устранился от дел. Однако в отличие от Микаладзе он «чувствовал непреоборимую наклон­ность к законодательству» и, невзирая на начальственный за­прет, тайком издавал законы, впрочем не слишком обремени­тельные для глуповцев и даже носившие комический характер («Устав о добропорядочном пирогов печении»). Подумывал даже о сочинении конституции, хотя при этом уже проявилась его ис­тинно градоначальническая натура: «Слово «обязанности» он сознавал очень ясно, так что мог об этом предмете исписать целые дести бумаги, но «права» — что такое «права»?» Тем не менее написанный им «Устав о свойственном градоправителю добросердечии» содержал крамольные, с точки зрения начальст­ва, пункты: «Да памятует градоправитель, что одною строгос­тью... ни голода людского утолить, ни наготы человеческой одеть не можно». И когда Б. пытался оправдываться тем, что «никогда глуповцы в столь тучном состоянии не были, как при нем», ему отвечали, что «правее бы он был, если б глуповцев со­всем в отощание привел, лишь бы от издания нелепых своих строчек... воздержался». Некоторые детали жизнеописания Б. имеют очевидное сходство с биографией видного деятеля на­чала царствования Александра I — М. М. Сперанского, чья законотворческая деятельность завершилась опалой и ссылкой.

Бородавкин Василиск Семенович — тип градоначальника, «у которого ноги во всякое время готовы были бежать неведомо куда». «Вмещал... в себе» много крику. В его сочинении «Мысли о градоначальническом единомыслии, а также о градоначальническом единовластии и о прочем» отразились не столь­ко даже его «идеалы», сколько повседневный обиход его обще­ния с обывателями, каждый из которых, по его убеждению, «всегда в чем-нибудь виноват»: «Речь должна быть отрывистая, взор обещающий дальнейшие распоряжения, походка неровная, как бы судорожная». И хотя он жаловался, что руки у него свя­заны, и втихомолку сочинял устав «о нестеснении градоначальников законами», на самом деле ничем не стеснялся и, ведя войны «за просвещение», ходил на обывателей походом, разо­ряя дома и слободы. При всей фантастичности отдельных дета­лей (войско Б. состояло из оловянных солдатиков, лица кото­рых в должный момент наливались кровью), у этих эпизодов была вполне реальная историческая основа: насильственное вве­дение картофеля, начиная еще со времен Екатерины II. В «Гу­бернских очерках» «озорник» брезгливо рассуждает о том, как «у них» (крестьян) все «тупо принимается»: «у нас столько было tracas с этим картофелем! точно мы их в языческую веру обращали». Каковы были «хлопоты» по обращению в карто­фельную «веру», видно из официального отчета по Вятской гу­бернии, вероятно известного служившему там Салтыкову: «Для приведения толпы в некоторое смущение губернатор велел дать залп из 46 ружей. 30 человек были повержены на землю». Боль­ше крестьяне не упорствовали, «убедившись, — как сказано в том же документе, — в пользу мер правительства к разведению сего овоща». Сравним с этим сказанное в бородавкинском сочи­нении: «...Может случиться и так, что толпа, как бы окоченев в своей грубости и закоренелости, коснеет в ожесточении. Тогда надлежит палить».

Брудастый Дементий Варламович (Органчик) — глуповский градоначальник. При первом же появлении «пересек уйму ям­щиков» и ошеломил представлявшихся ему чиновников возгла­сом: «Не потерплю!» Ограничиваясь и в дальнейшем повторени­ем этой единственной фразы, он поверг всех в ужас. Загадоч­ность поведения Б. нашла неожиданное объяснение: у него в го­лове был органчик, способный исполнять «нетрудные музыкаль­ные пьесы» — «Раззорю!» и «Не потерплю!». Отвечая на упреки в «преувеличении», Щедрин писал: «Ведь не в том дело, что у Брудастого в голове оказался органчик, наигрывавший роман­сы: «Не потерплю!» и «Раззорю!», а в том, что есть люди, кото­рых все существование исчерпывается этими двумя романсами. Есть такие люди или нет?»

Грустилов Эраст Андреевич — глуповский градоначальник, статский советник. «Друг Карамзина» (носит имя одного из главных героев его «Бедной Лизы»). «Нежность и чувствитель­ность сердца» не мешала ему «довольно непринужденно распо­ряжаться казенною собственностью» во время службы прови­антмейстером. При этом, взирая на солдат, евших черствый хлеб, Г. проливал обильные слезы. Не стеснялся он и удовлетво­рять свое сластолюбие. В описании того, как им затем овладева­ет покаянное настроение, во многом фальшивое и деланное, есть определенное сходство с биографией Александра I, который в конце жизни впал в мистицизм и потакал крайним мракобесам. Таковы возведение юродивых Парамоши и Яши в ранг филосо­фов и расправа с учителем Линкиным, у которого нашли книгу самого невиннейшего содержания. Подобные черты были прису­щи и царствованию Николая I, когда после европейских рево­люций 1848 г. в Московском университете был отменен курс философии, а логику и психологию читал профессор богословия.

Двоекуров Семен Константиныч — статский советник, при­сланный в Глупов градоначальником после истории с Органчи­ком и вызванной этим смуты. По иронической аттестации авто­ра, «выказывал себя продолжателем того преобразовательного дела, которым ознаменовалось начало восемнадцатого столетия в России». Главным из его «преобразований» было введение в употребление горчицы и лаврового листа; при этом он «розог не жалел». Ходатайствовал об учреждении в Глупове академии — не столько для распространения наук, сколько для их «рассмот­рения». Послужил вдохновляющим примером для Бородавкина.

Дунька-Толстопятая и Матренка-Ноздря — самозванки-градоначальницы из простонародья, участницы «глуповского меж­доусобия». Заявляли, что не раз бывали у прежних градона­чальников «для лакомства». «Бесчинствовали несказанно»: «сшибали проходящим головы... ели младенцев» и т. п. Обез­умев от ужаса, глуповцы сначала перебили массу народа, а потом утопили Матренку и осадили Дуньку, которая отчаянно оборонялась, но была заедена клопами.

Дю-Шарио Ангел Дорофеевич — «виконт... французский выходец». Отъевшись на должности градоначальника после бро­дячей эмигрантской жизни, «начал болтать и уже не переста­вал». Убеждений не имел и готов был разделить любое ради «лишнего четвертака». Начав как-то объяснять глуповцам права человека, «кончил тем, что объяснил права Бурбонов». Но в администрацию не вмешивался, что «обещало продлить благо­получие глуповцев без конца». Оказался девицею и был выслан за границу.

Клемантинка де Бурбон — самозванка. Склонила солдат местной инвалидной команды на свою сторону, поскольку ее отец был где-то градоначальником. После победы над своей предшественницей Палеологовой впала в беспробудное пьянст­во, была взята в плен новой претенденткой Лядоховской и со­держалась в клетке на городской площади на потеху прохо­жим.

Лядоховская Анеля Алоизиевна (Нелька) — самозванка, ос­новывавшая свои претензии на том, что «тоже была как-то од­нажды призываема к градоначальнику». Свергла «девку Амальку» (Штокфиш) и посадила ее в клетку, где уже содержалась Клемантинка де Бурбон («...к утру на другой день в клетке ни­чего, кроме смрадных их костей, уже не было!» — повествует глуповский летописец). При появлении новых самозванок, Дуньки-Толстопятой и Матренки-Ноздри, «под шумок» убра­лась восвояси.

Микаладзе Ксаверий Георгиевич — князь, «черкашенин, потомок сладострастной княгини Тамары», «обольстительной наружности» и столь охочий «до женского пола, что увеличил глуповское народонаселение почти вдвое» и «умер от истоще­ния сил». При этом он был из тех немногих градоначальников, при которых глуповцам удалось слегка перевести дух. Застав их в состоянии полного одичания («перестали стыдиться, об­росли шерстью и сосали лапы»), «изумленный» М. счел за благо «I) просвещение и сопряженные с оным экзекуции пре­кратить и 2) законов не издавать». Благодаря этому жители вскоре приняли человеческий облик. М. не только сам отли­чался учтивостью, но и полицейские при нем «настолько усо­вершенствовали свои манеры, что не всякого прохожего хвата­ли за воротник». Разительный контраст между этой более чем скромной деятельностью и очевидными успехами «на том мир­ном пути, по которому чуть-чуть было не пошла глуповская цивилизация» при нем, Беневоленском и Прыще, иллюстриру­ет излюбленную мысль Щедрина о благотворности исчезнове­ния или хотя бы ослабления административного вмешательства в народную жизнь.

Палеологова Ираида Лукинична — первая из самозванок, объявившихся после смятения, вызванного историей с Брудастым-Органчиком. Свои претензии основывала на своей «истори­ческой» фамилии и на том, что ее покойный муж, винный при­став, однажды где-то временно исполнял обязанности градона­чальника. Во главе трех солдат инвалидной команды захватила казну и объявила себя градоначальницей. Осажденная следую­щей претенденткой, Клемантинкой де Бурбон, взорвала себя вместе с казной. В «Сказании о шести градоначальницах» много деталей, сходных с событиями Смутного времени и дворцовыми переворотами в России XVIII в.

Прыщ Иван Пантелеич — подполковник. По его собствен­ным словам, «в сражениях не бывал-с, но в парадах закален даже сверх пропорции». Состояния «изрядного» (« Команд овал-с; стало быть, не растратил, а умножил-с»), прибыл в Глупов с «планом кампании»: «отдохнуть-с!» От всякого вмешательства в обывательские дела отказался, чем привел город к неслыханно­му по глуповским меркам изобилию: «хлеба уродилось столько, что, кроме продажи, осталось даже на собственное употребле­ние». Однако непривычных к благоденствию жителей настора­живали некоторые странности в поведении градоначальника («...каждую ночь уходит спать на ледник» и т. п.). В конце кон­цов обнаружилось, что у П. фаршированная голова.

Угрюм-Бурчеев — в прошлом «прохвост.» (просторечное ис­кажение слова «профос» — полковой палач, позднее — «парашечник», уборщик нечистот), назначенный глуповским градо­начальником за преданность: в доказательство своей любви к начальнику отрубил себе палец. В значительной мере прототи­пом его служил фаворит Павла I, а затем и Александра I А. А. Аракчеев. Выполняя желание Александра создать воен­ные поселения, он, как сказано в статье энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, «повел дело круто, с беспощадною последовательностью, не стесняясь ропотом народа... Кроме угождения воле монаршей и исполнения требований службы, он ничем не стеснялся». Воспользовавшись деталями внешности Аракчеева и частично Николая I, сатирик создал гротескный образ «мрачного идиота», столь же гиперболизированный, как и упоминаемый портрет У. на фоне пустыни, «посреди которой стоит острог; сверху, вместо неба, нависла серая солдатская ши­нель...». Герой имеет обыкновение спать на голой земле, есть сырое лошадиное мясо, часами маршировать в одиночку, пода­вая самому себе команды, и т. п. В его фигуре и поступках дове­дены до крайности «виртуозность прямолинейности», страсть к «нивелляторству» (уравнительности), готовность «взять в руки топор и, помахивая этим орудием творчества направо и налево, неуклонно идти, куда глаза глядят», — черты, существующие в самых разных идеологических обличьях отчетливо тоталита­ристского свойства — как современных писателю, так и более поздних.

Некоторые картины разрушения старого Глупова при У. ради возведения нового города, при всей своей фантастичнос­ти, кажутся пророческим предупреждением: «От зари до зари люди неутомимо преследовали задачу разрушения собственных жилищ, а на ночь укрывались в устроенных на выгоне бара­ках... Казалось, что рабочие силы Глупова сделались неистощи­мыми и что чем более заявляла себя бесстыжесть притязаний, тем растяжимее становилась сумма орудий, подлежащих ее экс­плуатации». Однако эта «бесстыжесть притязаний» дает осечку при попытке «мрачного идиота» «унять» реку, озадачившую и оскорбившую его своим вольным течением. По его приказу ее запрудили, породив у него мечты о «своем собственном море» и выгодах, которые оно принесет (неожиданно напоминающие фантазии Порфирия Головлева). Однако река вскоре смыла пре­граду, и это становится символом конечного поражения всякого произвола над жизнью. Набирает силу и возмущение действия­ми градоначальника, таящееся в человеческих душах.

История У., а с ней и вся книга, завершается грозной карти­ной «не то ливня, не то смерча», гневно налетевшего на Глупов: «раздался треск, и бывший прохвост моментально исчез, словно растаял в воздухе». Остается загадкой, аллегорическая ли это картина сокрушительного народного бунта или катастрофа, нис­посланная самой природой, которой У. бросил безрассудный вызов, посягнув на «извечное, нерукотворное». Обращает на себя внимание то, что на звучавшую с напыщенной торжествен­ностью фразу о начале схватки У. с рекой: «Борьба с природой восприяла начало» — откликается чеканный финал главы, зву­чащий как апокалипсический итог градоначальнических дея­ний: «История прекратила течение свое».

Фердыщенко Петр Петрович — бригадир, бывший денщик князя Потемкина. Сначала глуповцы при его правлении «свет узрили», поскольку Ф. по своей простоте целых шесть лет «ни во что не вмешивался». Однако потом «сделался деятелен» и вошел во вкус, беззастенчиво утоляя свои алчность и любострастие. С недовольством же глуповпев, вызванным голодом и пожа­рами, «справлялся», выпрашивая у начальства вместо хлеба во­инскую команду. Его путешествия из конца в конец по город­скому выгону в сумасбродной надежде, что от этого «утучнятся поля, прольются многоводные реки, поплывут суда, процветет скотоводство, объявятся пути сообщения», — это злая пародия на торжественные поездки по стране царя и других «высоких особ» (начиная со знаменитого путешествия Екатерины II в Крым, когда на ее пути возводились декоративные деревни, по­лучившие прозвище потемкинских).

2