Чеслав Милош. Доброта

В нём нарастала нежность, такая неудержимая,

что при виде раненой птички он готов был разрыдаться. Под безупречными светскими манерами он скрывал своё сочувствие ко всему живому. Быть может, оно угадывалось кем-то, но только птахи ведали это пернатым необъяснимым для нас чутьём и слетались к нему на голову, плечи, стоило ему задержаться в аллее парка, тогда они клевали прямо с ладони, как будто отменялся закон, согласно которому малой твари следовало опасаться крупной, из боязни быть съеденной. Как будто время шагнуло вспять, и вновь просветлели тропинки райского сада. Нелегко мне было понять этого человека, ведь сказанное им обнажало знание страшной правды о мире, однажды испитой и выстраданной всем нутром. Я недоумевал, как удалось ему погасить в себе бунт и переключиться на смиренную любовь. Вероятно, что мир реальный, лежащий во зле, он признавал всё-таки лучшим, чем иллюзорный. В нем жила вера в беспорочную красоту земли до грехопадения Адама. Чей свободный выбор навлёк смерть на людей и животных. Но это уже было нечто такое, чему мой рассудок воспротивился. 22 декабря 2003