Моему Учителю

И вчера, и сегодня, и завтра школа

немыслима без учителя, который

в какой-то момент становится для тебя

главным человеком в жизни.

Из письма ученика.

Еду на дачу за веточкой рябины. Присмотрела её ещё в конце лета, тоненькая, с изящной розеточкой плодов. На заднем сидении машины в простой картонной коробке лежат пять шикарных роз. «Всё прекрасное должно иметь скромную оболочку», - любила повторять она. Соединю розы с веточкой – и всё. Ничего лишнего, никаких блестящих обёрток и искусственных вставок. «Я люблю прекрасное больше, чем красивое», - всплывает в памяти ещё одна фраза, часто повторяемая ей.

Мой учитель. Мой любимый предмет. Моя литература… Она всегда делала ссылки на авторов произносимых ею фраз, но я почему-то не хотела их запоминать. Мне казалось, что все высказывания принадлежат именно ей, так органично они вписывались в её речь, так точно они характеризовали её облик. «В человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и мысли, и душа …» В ней всё это было: безукоризненно подобранные костюмы, высокая причёска, а глаза… Её глаза были «зеркалом души», только не её души, а моей. Как-то в очередной раз, отвечая на любимом уроке, я поняла: «А это – моё». «Самое главное словами не выскажешь», но почувствуешь, ведь «зорко только одно сердце».

Резко затормозив, выхожу из машины. Тихо, прохладно, солнечно, безлюдно.

О, одиночество, как твой характер крут…

Посвёркивая циркулем железным,

Как холодно ты замыкаешь круг,

Не внемля увереньям бесполезным…

Действительно, осознав себя, почувствовав своё призвание, я ощутила самый неприятный вид одиночества – одиночества в толпе. «Ты с ума сошла! Куда ты идёшь! Какая педагогика?! На что ты будешь жить?» - наперебой кричали мне друзья, знакомые, приятели. Понятно – на дворе стояли лихие девяностые.

И опять она, в нужный момент, с нужной фразой: «Сотри случайные черты, и ты увидишь – мир прекрасен».

Машину вновь слегка заносит – дорога осенью просыхает к полудню, и то только посередине. Ох, уж эти заносы! Этот максимализм мнений и категоричных заявлений, который так свойственен юным…

Дверь кабинета с треском открывается и, пылая праведным гневом, вылетает из него моя любимая ученица, моя звёздочка, в которой я иногда узнаю себя. Скорей всего, только что на уроке произошёл конфликт. Приводя неопровержимые доводы, разгневанное чадо с яростным разочарованием и безаппеляционностью доказывает «ненужность предмета истории, тем более в том преподавании, которое в школе…» но я-то чувствую, я знаю, что эта девочка – будущая студентка историко-филологического факультета, что вся эта истерика – сиюминутность. Сейчас я ей всё объясню, докажу, разложу по полочкам… Но слова, совсем другие, приходят сами собой:

Два чувства чудно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

От них, завещано от века,

По воле Бога самого,

Самостоянье человека,

Залог величия его…

И всё, больше ничего не нужно было. На её губах задумчивая улыбка, а в лице – отраженье работы мысли.

Машина останавливается. Я иду к моему учителю, человеку, который «открыл для меня саму меня». С удивлением и радостным трепетом отмечаю, что я стала мыслить, как она. Цитаты классиков литературы своей емкостью заменяют всё наше многословие, а если быть точнее – пустословие.

Ворота кладбища, аккуратная оградка, её портрет в овальной рамке и что-то неуловимое… «Лёгкое дыхание, которое опять растворилось в воздухе».

«Пусть же не оскорбиться её милая тень этим поздним цветком, положенным на её могилу».

Чернышева Н.М., учитель русского языка и литературы, английского языка