Опубл. в журнале "Литература в школе" № 12 за 2016 г. Зачем преподавать в школе классическую литературу.

Мне кажется, мы сегодня оказались в еще не осознанной ситуации, связанной с кардинальным изменением литературного преподавания и собственно самого развития литературы.

Суть этой ситуации я бы выразил так: на протяжении последних двухсот лет преподавание литературы отставало от развития литературного процесса, но практически всегда корпус современных произведений рано или поздно проникал в программу преподавания. Последний раз такое произошло на нашей памяти. Можно сказать, что качественная литература пришла в школу в полном объеме и выбор того или иного произведения уже не диктуется никакими запретами, а зависит только от возможностей преподавателя, времени, имеющегося на изучение текста, и, в конечном счете, от желания.

Но то, что происходит в последние двадцать – двадцать пять лет в литературе, существенно меняет прежнюю традицию. Мелькают новые имена, раскрученные произведения, литературные проекты, поэтические новаторы или наоборот, традиционалисты, количество созданных текстов неизмеримо, жанровое разнообразие поражает, - а преподавать нечего.

Нечего сохранять в памяти учеников, нет необходимости давать этим текстам бессмертие, а преподавание в школе – некий патент на бессмертие. Я не касаюсь здесь двух-трех имен уже ушедших авторов, которые вошли в школьную программу и, вероятно, останутся в ней. Я говорю о ставшем бесконечным споре на тему, давать ли на уроках современную литературу и как ею заменить ставшие архаическими для тех, кто продуцирует эти споры, тексты.

«Ямщик сидит на облучке

В тулупе в красном кушаке».

Эти строчки часто приводят в пример, как совершенно непонятные по смыслу современному ученику. Приводят с иронической интонацией, которая должна подтвердить – автор данных строк, возможно, устарел. Ямщик, кушак, облучок – всех этих слов в лексиконе современного человека нет. Многие учителя впадают в настоящий стресс из-за подобных моментов. Попробую дать свою оценку этой ситуации.

Когда мы впервые слышали эти строчки, мы - городские дети, проводившие в деревне только часть лета, тоже вряд ли знали, что обозначают эти слова. Но возникало магическое ощущение чего-то необыкновенно светлого, значимого, яркого, сказочного.

Это ощущение было связано с общим отношением тех, кто впервые знакомил нас с данными строчками. Они знали, что это должно звучать, что с этим нужно знакомиться, что данные строчки несут в себе нечто большее, чем лексику прошлого века. Если учитель идет на урок, думая о том, что его ученики ничего не поймут в тексте, о котором сегодня будет идти речь на уроке, то результат будет хуже нулевого, а если он сохраняет в себе понимание нужности этих строк, – результат будет. Зачем строчки Пушкина нужно слышать, читать, зачем с ними знакомиться? По одной причине – это поэзия. Только и всего. Это поэзия, потому что в них музыка, смысл, ритмы самой жизни, прошлое и даже настоящее. То есть настоящая жизнь, какой она была в своих самых живых проявлениях.

Искусство и дает нам представление о том, «…как, в сущности, если вдуматься, все прекрасно на этом свете, все, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своем человеческом достоинстве». Чехов дает поразительную формулу, в которой вся философия творчества. Нужно понимать, что та жизнь, которая нас почему-либо не устраивает, возмущает, не соответствует нашим представлениям о подлинности, – что такая жизнь не истинна, потому что мы носим в душе некоторый идеал, вызванный именно искусством. А бывает, что мы ощущаем в действительности почти полное совпадение с идеалом. На этом и строится классическое искусство. На представлении об истинности бытия, его полноте и гармоничности. При этом классическое искусство никогда не обманывает и не уводит в немыслимые дали. Оно, кажется, работает с материалом действительности, но только немного, иногда чуть-чуть, сдвигает его в сторону идеала. Вот это и должно быть предметом изучения на уроке.

Пушкинские кушак, облучок и ямщик – это почти совершенный мир слияния с природой, с ощущением легкости скольжения по первому снегу, с ярким пятном ямщицкого пояса, который дополняет цветовую гамму картины, с гармонией самой летящей строки поэта. На уроке можно не успеть сказать об этом, но если учитель будет сам видеть так пушкинские строки, класс ощутит саму атмосферу поэтических строк.

И подобная бесконечная глубина и совершенство заключены в каждом классическом тексте. Русская литература в этом отношении обладает просто неисчерпаемым богатством.

Это пример подлинной жизни, созданной великим поэтом в своем романе. А вот отрывок из текста о войне – кажется, сегодня нет более современной темы.

« …он закричал и побежал куда-то, потому что все бежали и все кричали. Потом он спотыкнулся и упал на что-то - это был ротный командир (который был ранен впереди роты и, принимая юнкера за француза, схватил его за ногу). Потом, когда он вырвал ногу и приподнялся, на него в темноте спиной наскочил какой-то человек и чуть опять не сбил с ног, другой человек кричал: "Коли его! что смотришь?" Кто-то взял ружье и воткнул штык во что-то мягкое. "A moi, camarades! Ah, sacrИ b. Ah! Dieu!" [Ко мне, товарищи! О, черт! О, Господи!] - закричал кто-то страшным, пронзительным голосом, и тут только Пест понял, что он заколол француза».

Самое поразительное в этой сцене то, что Пест на какой-то момент потерял себя и увидел себя же со стороны. Такое не происходит в обычной жизни. Для этого надо оказаться в ситуации, хотя бы отдаленно напоминающей описанную Толстым. Вот это и есть тот опыт, который дает война. Это страшное состояние, когда человек перестает совпадать с собой – некая ситуация ощущения края, пропасти. Лучше Толстого, кажется, об этой ситуации никто не сказал. В тексте Толстого есть одно слово, которое устарело- юнкер, то есть молодой человек из дворян, который пошел добровольно в армию солдатом, чтобы получить эполеты, стать офицером, не заканчивая военного училища. Мое объяснение заняло пятнадцать-двадцать секунд. Все остальное – самый современный текст.

На нашей памяти афганская война, чудовищная первая чеченская, вторая, сегодня постоянно приходят сведения об участии наших современников в различных военных конфликтах.

Допустим, современный учитель хочет найти общий язык с классом и берет современное произведение об одной из этих войн. Рассказы Олега Ермакова, как я считаю, совершенно уместны в такой ситуации. В них есть страшное ощущение разлитой повсюду опасности, воздух этих рассказов насыщен тревогой. Эти рассказы, таково мое мнение, соответствуют традициям русской литературы. И я могу их рекомендовать ученикам, помня о том, насколько они на самом деле страшны. Но я, скорее всего, не стану их изучать на уроке, как тексты Толстого, потому что Толстой – универсален. Это одна из важнейших черт классического искусства. В приведенном мной отрывке из «Севастополя в мае» дано изображение состояния человека, которое охватывает множество самых разных ситуаций, в том числе и невоенных.

Нам, преподавателям литературы в школе, постоянно различные активные граждане предлагают что-то ввести в школьную программу. Последнее, что я слышал, - дать ученикам повесть «Белый тигр» Ильи Бояшова. Автор повести – историк, это становится понятно при чтении его повести. Не вдаваясь в разбор текста, я скажу просто – этот текст не в традициях русской литературы и именно поэтому он не может быть материалом для преподавания. При этом в повести есть интересные моменты. Но вся повесть – фэнтези, а для данного жанра психологический мир человека не важен. В тексте мелькают члены экипажа, которым приходится воевать рядом с конструированным главным героем, - и эти члены экипажа неинтересны, похоже, самому писателю. Это и есть нарушение традиции. Можно говорить о главной идее произведения, о том, что фанатическое стремление калеки-танкиста настигнуть проклятого белого убийцу – не многим лучше зверств оккупантов и приводит к бесконечным потерям, но все это – что-то совсем другое, нежели традиции Толстого.

Для сравнения. Раскольников видит на Конногвардейском бульваре обесчещенную девочку и пытается спасти ее, обратившись к помощи городового. «Раскольников посмотрел на него внимательно. Это было бравое солдатское лицо с седыми усиками и с толковым взглядом». Что интересно в этом момент? Пишет человек, который пострадал от полицейского режима. Достоевский, казалось бы, не должен был испытывать к представителям полицейской власти симпатии, а что мы видим? Бывший солдат, честно прослуживший свои двадцать пять лет и за это получивший возможность служить в полиции, толковый, семейный человек, способный сочувствовать ближнему – вот он перед нами. Это и есть русская литература.

Учитель хочет рассказать, что испытывает на самом деле человек, совершивший преступление, не будучи преступником в душе. Сцена приезда матери и Дуни к Раскольникову. Герой испытывает настоящие муки. Попробуем представить, что ощущает человек, который знает о себе, что он страшно окровавился, что он убил двух человек, и вот он стоит перед своей матерью и сестрой. На него смотрят люди, которые помнят его мальчиком, весело бегающим по комнатам, объектом любви, забот, тревожного внимания, помнят, каким он был тогда. Он-то о себе сейчас знает, что он совершил, а если они вот в эту минуту это узнают? Это настоящий кошмар для человека. При этом я совершенно ничего не говорю про пресловутую теорию. Она рядом с ужасом открывшейся правды скукоживается и просто исчезает. Такова русская классика. Что здесь устарело? Слово городовой?

При этом я понимаю, что в традиционном корпусе произведений русской литературы для 10 класса тексты, которые трудны, сложны, кажутся многословными. Можно обсуждать каждый из них, можно искать способы сокращений – это допустимо.

Особый вопрос, конечно, литература 20 в. Уже ни у кого не вызывает сомнений, что Бунин, Куприн, Булгаков, Платонов справедливо и прочно вошли в школьную программу, что поэзия Мандельштама, Цветаевой и Ахматовой должна присутствовать на уроках. Я намеренно сокращаю список имен, уже вошедших в корпус изучаемых произведений, потому что здесь простор для выбора весьма широк.

Но импульс великой классики, как мне представляется, стал исчезать к восьмидесятым годам. Общие идеи, представления о том, что прекрасно, а что безобразно, дававшие этот импульс, атомизировались. Каждая группа, затем группка обособились, выдвинули своих гениев, вступили в часто склочную конкуренцию с другими группами. При этом хороших произведений создано немало. Но школьная программа не безразмерна, часы лимитированы. Я могу понять, что буду давать на уроках по Шукшину, очень люблю Вампилова и вижу интерес к нему восьмиклассников, а дальше – я, и не только я, стою перед вопросом: чем то или иное имя лучше того или другого? Давая рекомендации или общаясь с учащимися, особенно интересующимися литературой, я могу говорить практически о любом авторе, но преподавание того или иного автора, - это нечто другое. Должна быть разработана система уроков, выбраны важные эпизоды, продумана характеристика героев, вычленена поэтика автора, а главное, эта поэтика должна обладать каким-то общезначимым смыслом. Это, как мне представляется, главный критерий, в соответствии с которым произведение может попасть в школьный список.

Возвращаясь к уникальности ситуации, в которой оказались преподаватели литературы в школе, я еще раз скажу, что она заключена в том, что мы все дальше оказываемся от произведений русской классики, она постепенно превращается в некий золотой век, соотносимый с греческой классикой, с искусством, возвращения к которому в Греции уже никогда не произошло. Это по-настоящему трагично. Но лгать себе, говоря, что тексты, созданные за последние пару десятилетий, хотя бы в чем-то равны нашей классике, - я не могу. И на этом держится мое убеждение, что в школе нужно оставить классику.