Зализняк А.А. Статья "История русского языка"

А.А. ЗАЛИЗНЯК,

История русского языка – это такой громадный предмет, что попытаться за одну короткую лекцию как-то покрыть совокупность проблем, которые в связи с этим

возникают, было бы самонадеянно, и я, конечно, на это не претендую.

Но мне хотелось бы тем не менее коротко познакомить вас с некоторыми аспектами, которые, возможно, полезно представить себе именно в их сжатости. Так что я коснусь далеко не всех сюжетов, которые естественны при рассмотрении этой широкой темы, а лишь некоторых избранных моментов, представляющих, с моей точки зрения, немаловажный интерес и некоторую, так сказать, просветительскую ценность.

Что такое история русского языка

Вначале несколько слов о том, что такое история русского языка, с какого момента она начинается. Понятно, что язык наших дедов и прадедов – для нас тот же самый русский язык; и что язык Пушкина – тот же самый язык и даже язык Ивана Грозного (тут вы можете чуть-чуть посомневаться, но тем не менее); и так далее.

Начиная с какого момента древности вы засомневаетесь в том, что это тот же самый язык? Скажем, ≪Слово о полку Игореве≫ – это тот же самый язык или нет?

Это действительно нечто не поддающееся четким разграничениям. Ясно, что между двумя

смежными поколениями всегда существовала возможность взаимного понимания и разница между ними была так незначительна, что никто не сомневался: родители и дети или деды и внуки говорят на одном и том же языке. Поскольку ряд поколений восходит (или нисходит) в глубь времен до самого возникновения человека или, если хотите, до Адама, то начинает казаться, что можно русский язык проследить на протяжении всей истории существования человечества. И, к сожалению, некие попытки в этом духе вы можете обнаружить в популярной или квазипопулярной литературе, производимой ныне в большом количестве, где вам могут преподнести рассуждения о том, что делали русские три тысячи лет назад, или пять тысяч лет назад, или семьдесят тысяч лет назад, и даже в одном подобном сочинении – двести тысяч лет назад. Скажу сразу, что это чистый абсурд. Совершенно ясно, что это вовсе не русский язык, а в лучшем случае – даже если бы вам удалось каким-то образом проследить, уходя в глубь древности, речь каждого

предыдущего поколения, – это некие прежние стадии развития языка, которые обладают тем свойством, что впоследствии из них развился далеко не только русский язык, но и другие языки.

Во-первых, и другие славянские; если взять еще глубже, то и другие индоевропейские; и так далее. Ясно, что так смотреть на историю русского языка бессмысленно.

Говорить об истории данного языка разумно начиная с того момента, когда появляется название этого языка. Как ни странно, название оказывается здесь более существенной точкой отсчета, чем собственно лингвистические данные: спряжения, склонения, фонетика, лексика. Слова Русь и русский появляются в анналах истории примерно в X веке и в самых древних памятниках обозначают не славян, а норманнов, то есть

скандинавов. Тех скандинавов, которые в немалом числе находились и в других частях Европы, в частности, в Константинополе. И лишь позже, примерно в XI веке, появляются первые применения слов Русь и русский (в греческом звучании Рос, росисти) по отношению к славянскому населению. К сожалению, этот вопрос настолько тесно связан с разного рода экстралингвистическими переживаниями и страстями, что тут естественно ожидать не только чисто научного подхода, но и множества иных подходов от журналистского до откровенно политизированного, на злобу дня.

История вопроса, откуда возник термин русский, увы, в сильной степени замарана именно

такими не имеющими отношения к лингвистике соображениями и чувствами. Это далеко от моего основного сюжета; скажу только, что до сих пор остается самой правдоподобной первая, самая старая версия, которую вы можете прочесть в словаре Фасмера, а именно, что Русь ____________– слово скандинавского происхождения, которое первоначально относилось к некоторой категории скандинавов; к какой именно – довольно сложный вопрос. Так или иначе, в соответствии с греческими свидетельствами первоначально

оно обозначало членов норманнских дружин.

На Руси норманны довольно быстро ассимилировались, то есть восприняли славянский язык, и потомки второго и третьего поколения уже имели в качестве родного языка славянский. И князья в Древней Руси, которые, как хорошо известно, происходили из скандинавских кланов, уже в XI веке говорили, конечно, на славянском языке. Но самоназвание их сохранилось и перешло тем самым на тех же людей, но уже в качестве носителей другого языка, а именно предка современного русского языка. С этого момента,

действительно, разумно рассматривать историю русского языка.

Другое дело, что объем этого понятия – что такое русский язык и кто говорит по-русски – на протяжении истории менялся, причем несколько причудливо. Сейчас кто-то говорит по-русски, кто-то по-украински, кто-то по-белорусски, то есть на восточнославянской территории отчетливо различаются три языка. В XI веке ситуация была совсем иной. Название Русь отнюдь не было соотнесено с тем, что позднее стало называться великорусской территорией. Первоначально Русью именовалась территория вокруг Киева,

Чернигова и Переславля Южного. Еще и в XII и в XIII веке новгородцы именно так понимают слово Русь. Для них совершенно естественно, что можно отправиться в Швецию, можно отправиться к немцам, а можно отправиться в Русь: записи о том, что некто отправился в Русь, часто встречаются в новгородских летописях этого времени. То есть в это время новгородцы себя русскими еще не считают, как не считают русскими

и жителей нынешней северо-восточной России.

Лишь позднее (по новгородским свидетельствам, с XIV века) новгородцы начинают называть себя русскими – например, в описаниях их сражений с западными противниками; и это название распространяется на всю восточнославянскую территорию. Много позже происходит новое сужение этого термина: возникновение трех языков –

великорусского, украинского и белорусского – ведет к тому, что название русский остается не за всей этой языковой совокупностью, а только за великорусской частью. Впрочем, еще в XIX веке часто называли все это вместе русским языком, считая, что великорусский, малорусский и белорусский – это просто его варианты. Даже в 1915

году созданная тогда первая научная карта диалектов восточного славянства называлась ≪Диалектологическая карта русского языка в Европе≫; в ней значились: говоры северновеликорусские, говоры южновеликорусские, говоры белорусские, говоры малорусские. Такова несколько волнообразная история термина русский язык,

охватывающего в одни периоды более узкое языковое сообщество, в другие – более широкое.

Главные события в истории русского языка

Укажу главные события, случившиеся на протяжении этой примерно тысячелетней истории русского языка, которые как-то меняли его облик. Следует сразу заметить, что тысяча лет – это сравнительно небольшой срок по лингвистическим меркам. Хотя, конечно, все же достаточный для того, чтобы какие-то языки подверглись

существенным изменениям. Известны языки, которые так сильно изменили свой облик, что нет никакой возможности без специальной лингвистической подготовки читать текст тысячелетней давности. Таков, например, английский: древнеанглийский текст X или XI века современному англичанину не понять. В таком же положении французский язык. Какие-то другие языки изменились гораздо меньше. Скажем, арабский язык изменился незначительно, то же верно для литовского. Русский язык тоже принадлежит к числу медленно меняющихся языков. Конечно, современный лингвистически не подготовленный читатель не может читать тексты XI века запросто, но многое он все-таки понимает, хотя ряд слов и выражений ему непонятен и еще в каком-то количестве случаев ему кажется, что он понимает, а на самом деле понимает превратно. Но это все же не меняет ощущения того, что перед вами древняя форма, но того же языка.

Что же все-таки случилось на протяжении тысячи лет с русским языком с точки зрения собственно лингвистической? Таких крупных событий, вообще говоря, немного. Отчасти поэтому степень отличия от древнего состояния в целом не слишком велика.

Самое крупное языковое событие на протяжении этого тысячелетнего интервала называется ≪падением редуцированных≫. В числе фонем древнерусского языка имелись две гласных, которые обозначались буквами, известными вам ныне как твердый знак и мягкий знак, а в древности называвшимися ер и ерь. Они обозначали некоторые редуцированные (то есть очень краткие) гласные звуки, которые мы с вами сейчас

произносить не умеем, – первый слегка ы-образный, второй слегка и-образный. Но от обычных ы и и они четко отличались, так что писцы древнего времени нисколько их не путали. В какой-то момент истории эти редуцированные гласные исчезли, или, как говорят лингвисты, пали. Точнее, это произошло в определенных позициях, называемых слабыми. В других позициях, называемых сильными, редуцированные гласные превратились в обыкновенные гласные, а именно ер превратился в о, а ерь в е. В

результате современный русский язык получил чередования типа кусок – куска, день – дня (где в формах кусок, день – сильная позиция, в формах куска, дня – слабая: в сильной позиции о или е, в слабой позиции нуль). И таковы тысячи примеров в современном русском языке.

Почему это событие, казалось бы, частное, так сильно повлияло на облик русского языка в целом? Дело в том, что это событие, относящееся в основном к XII веку (с небольшими различиями во времени для разных территорий), – граница между древним состоянием русского языка и, условно говоря, новым. До этого момента русский язык представляет собой нечто типологически очень непохожее на наш с вами язык, а именно,

это язык, где все слоги открытые, то есть оканчиваются на гласную. (Сейчас таким свойством обладает ряд других языков, из широко известных – японский, правда, в несколько идеализированной форме.) Между тем в современном русском языке слово свободно может оканчиваться на согласную. Это следствие падения редуцированных. Во всех словах, которые сейчас кончаются на согласную, в древнерусском языке была еще гласная в конце, а именно, ер или ерь, которые устранились только в момент падения

редуцированных. После падения редуцированных фонетическая структура русского языка

стала существенно иной, он перешел в другую категорию языков – со свободной структурой слога; кроме того, сильно сократилось количество слогов. Тем самым общий облик языка сильно изменился.

После падения редуцированных стали происходить и многие другие фонетические изменения. Появились многочисленные скопления согласных, которые прежде никогда не могли стоять рядом. Например, ‘сдать’ было съдати, а после падения редуцированных стало сдати.

Тем самым появилось сочетание сд, довольно проблемное для произношения, которое быстро изменилось в зд – произошла ассимиляция.

Это самый простой пример, есть и много более сложные примеры ассимиляции, совершившейся после падения редуцированных. В целом в русском языке произошло множество частных изменений в облике гласных и согласных, которые отличают язык после XII века от языка до XII века. Заметим, что это одно из ярких свидетельств системности языка: событие, которое касалось гласных, а согласных как будто бы совсем

не касалось, оказалось имеющим огромное значение для согласных. Так часто бывает в языке – событие в одной сфере языка может приводить к далеко идущим последствиям во многих других сферах. XIII век – это уже в каком-то смысле наш с вами язык. В частности, когда мы работаем над берестяными грамотами, то если грамота позднее XII века, прочесть ее обычно не слишком трудно, а все, что раньше, может создавать

очень непростые проблемы для лингвиста-интерпретатора.

Другое событие, которое существенно изменило структуру русского языка, датируемое, к сожалению, не очень точно (вероятно, оно относится к XIV веку), – это исчезновение древних интонационных различий у гласных. Противопоставление разных интонаций, сохранившееся (хотя и в несколько измененном виде), в частности, в сербском языке, очевидно, первоначально имелось во всех славянских языках, в том числе и в древнерусском. Но в современном русском оно отсутствует. Можно предполагать, что в древнерусском были разные типы ударения, то есть помимо собственно ударности нужно было различать еще характер этой ударности – ударность с восходящим тоном или ударность с нисходящим тоном. Это различие играло существенную роль в формировании облика древнерусского языка.

Но в определенный момент истории оно утратилось – образовался тот единый тип ударения, который характерен для современного русского языка.

Что касается морфологии, то по сравнению с древнейшим состоянием картина выглядит так.

Система склонения практически изменилась очень мало, она стала немного более стройной, несколько упростилась, но в целом сохранила свой древний облик – лучше, чем любой другой славянский язык. Замечу, что вообще среди славянских языков по большинству параметров (хотя и не по всем) русский оказывается самым архаичным; и в отношении склонения в частности. Напротив, спряжение глагола в современном

русском языке сильно упростилось по сравнению с древнерусским состоянием. Из четырех разных прошедших времен, имевшихся в древнерусском языке, осталось только одно, которое первоначально было даже не самым частым, – перфект. Все остальные глагольные времена в русском языке исчезли. (Болгарский язык, напротив, полностью потерял старую систему склонений, но сохранил старую систему спряжений. Это один из наглядных примеров того, как по-разному из первоначально одинаковой точки

могут развиваться языки.) Вот, собственно говоря, три самых крупных обстоятельства, определяющих разницу древнерусского состояния и нового состояния.

Сверх этого произошли сравнительно мелкие изменения, скажем, такие, как возникновение аканья (вместо древнего [водa] и [горa] стало произноситься на части этой территории [вадa] и [гарa]), и оглушение конечной согласной. Все они, во-первых, касались сравнительно частных моментов, во-вторых, распространились – иногда шире, иногда менее широко – не на всю восточнославянскую территорию.

Еще одна сторона эволюции состояла в том, что в ходе истории в русский язык вошло множество заимствований из всех окружающих его языков – и восточных, и западных; небольшое их количество пришло также с юга и с севера. В конце словаря Фасмера вы можете увидеть список, который позволяет понять, сколь массивны вкрапления этого рода в современный русский язык. Существенно, однако, что, несмотря на большое число заимствований, основной лексический фонд русского языка все же остается безусловно славянским.

Собственно русский и церковнославянский

Перейду к вопросу о компонентах языка и их истории. Язык – многоярусный механизм,

и внутри каждого из ярусов имеется некоторая собственная динамика. Пример разницы между русским языком и болгарским, приведенный выше, показывает, что даже между такими близкими аспектами языка, как склонение имен и спряжение глаголов, может оказаться большая разница в развитии: одно может переходить в новое состояние быстро, а другое медленно.

Остановлюсь на двух важных для языка противопоставлениях. Первое – это противопоставление центральной формы языка и местных диалектов и говоров (диалект – более широкое понятие, говор – более узкое: говор принадлежит одной деревне или нескольким деревням, диалект охватывает какую-то более широкую территорию). Второе – соотношение между разными функциональными стилями, которые могут сосуществовать в одном и том же языке. И в том, и в другом аспекте имеется сложное взаимодействие между конкурирующими вариантами, и результат, каковым является современный литературный язык, есть продукт этого рода непростых взаимодействий.

Различия между противопоставленными типами, скажем, между центральным и диалектным типом или между нейтральным стилем и просторечием, могут быть двух основных сортов.

Простое и лингвистически менее глубокое противопоставление, хотя именно оно больше всего бросается в глаза, – это противопоставление лексическое, то есть то, какие слова используются. Если вам начинают объяснять, чем отличается один говор от другого, то, как правило, сообщают, что есть такие-то диалектные слова.

В действительности для сути языка это менее существенно, одно слово может функционировать точно так же, как другое, и это мало что принципиально меняет. Более глубокие различия касаются структурных свойств языка – то есть не отдельных единиц, а элементов грамматики и фонетического строя. Для сути дела существенны именно системные различия.

Начну с противопоставления функциональных стилей – грубо говоря, противопоставления высокого и низкого языка. В той или иной форме это противопоставление существует едва ли не во всех языках, а в языках с древней куль-

турой – практически везде. При этом возможен даже такой специальный случай – и он не так уж редок, – когда в роли высокого языка используется вообще другой язык, не тот, на котором говорит народ в обычной жизни. Этот язык может быть родствен разговорному, а может быть даже не родствен. Примеров довольно много. Так, в Индии высоким языком в течение многих веков был санскрит, а в быту люди говорили на многочисленных среднеиндийских и позднeе новоиндийских языках, которые родственны санскриту, но далеко ушли от него в своем развитии, так что взаимопонимание тут уже было крайне затруднено. Аналогичное состояние было в романском мире: во Франции, Испании, Италии, где народному языку – французскому, испанскому, итальянскому – в течение многих веков противостояла в качестве высокой формы латынь, то есть язык родственный, но отстоящий достаточно далеко. Примерно такое же соотношение в

современном арабском мире, где классический арабский язык, то есть язык Корана, представляет собой высокую форму языка, а разговорные формы арабского языка, тоже довольно далеко ушедшие по пути эволюции от классического

арабского, используются для более ≪низких≫ форм коммуникации.

Именно такого типа ситуация имела место и в древнерусском обществе. В качестве двух разных функциональных стилей использовались два языка: низкая форма, разговорная – живой русский язык, высокая форма – язык церковнославянский. Церковнославянский язык – в сущности, некоторая поздняя форма древнеболгарского языка, язык близко родственный русскому; русские люди могли его понимать, хотя все же не полностью. По-видимому, первоначальная ситуация характеризовалась тем типом соотношения, которое Борис Андреевич Успенский квалифицировал как диглоссию, то есть такую ситуацию, когда сферы применения двух языков строго разграничены. Переводы с одного языка на другой в древней Руси были невозможны: высокая тематика выражалась только

церковнославянскими средствами, а бытовая – только русскими. Но такая ситуация, хотя она и в древности не была абсолютной, к XVII веку утрачивается: это уже просто два разных языка, на каждом из которых в принципе может выражаться все. XVIII век – это эпоха попыток литераторов, в частности, Ломоносова, создать некоторое единство из этих двух языков, определенным образом соединить элементы церковнославянского и собственно русского языка с тем, чтобы сформировать единый литературный язык русского сообщества. Результатом и является наш с вами современный литературный язык.

Вот почему в современном литературном языке имеется два выделимых слоя с точки зрения происхождения: слой собственно русский и слой церковнославянский. Думаю, что с сутью проблемы вы знакомы, с основными соотношениями тоже. Самое броское из них, самое известное – это соотношение полногласия и неполногласия:

церковнославянская форма неполногласна (содержит одну гласную в корне), как глава, брег, враг, власы, нрав и т.п., а русское соответствие полногласно (содержит две гласных): голова, берег, ворог, волосы, норов. При этом вы едва ли найдете примеры чистого тождества значений в таких парах – всегда будет по крайней мере некоторый нюанс расхождения. Например, ворог и враг – это практически то же самое по смыслу,

но в слове ворог отчетливо ощущается оттенок фольклорный, сказочный и т.п. – в отличие от слова враг, которое нейтрально (хотя первоначально оно было формой именно высокого стиля). В соотношении берег – брег, сторож – страж, голос – глас члены пары до сих пор ощущаются именно как синонимы, но с различием стилистическим, причем всегда в одном и том же направлении: неполногласный вариант воспринимается либо как возвышенный, либо как устаревший, либо как более торжественный и т.п., то есть с теми коннотациями, которые свойственны высокой форме языка.

Но имеется и некоторое количество примеров, когда члены подобных пар уже полностью разошлись в своих значениях и являются совершенно самостоятельными словами, как, например, голова и глава. У многих церковнославянских слов, которые первоначально были окрашены как элементы высокого стиля, ныне мы уже не ощущаем никакой дополнительной коннотации.

Например, только лингвист может вам сказать, что слово овощ является церковнославянским, – у вас нет ни малейшего ощущения, что оно как-нибудь выпадает из обычного бытового лексикона. Точно так же, например, слова вред, область,

прежний, прохладный уже без всякой дополнительной коннотации вошли в фонд современного русского языка. Все это говорит о глубоком слиянии двух источников русского языка.

Итак, язык, которым мы пользуемся как некоторым стройным монолитом, в действительности сложен из разных компонентов, бывших первоначально существенно различными, а со временем встающих в один ряд. Я показал вам это на самых простых примерах, а именно на примерах слов, где вы можете непосредственно ощутить,

есть ли у слова коннотация какой-то торжественности или нет. Но то же самое будет верно и для ряда грамматических моментов – для употребления в современном литературном языке определенных грамматических форм и синтаксических конструкций.

Диалекты русского языка

Перехожу ко второму аспекту – к соотношению между тем, что можно несколько условно

назвать центральной формой языка, и диалектами и говорами, существующими на всей территории языка. Психологически очень естественно отождествлять понятие русского языка с литературным русским языком. Между тем в

лингвистическом смысле русский язык – это гораздо более широкое понятие: это совокупность всех ныне существующих говоров на огромном пространстве, где говорят по-русски. И разнообразия там гораздо больше, чем в рамках литературного русского языка. Для лингвиста этот широкий объем оказывается весьма существенным.

Что же происходило в этом отношении в истории русского языка? Оказывается, что здесь есть ряд проблем, которые еще сравнительно недавно казались решенными, но в последние десятилетия подверглись определенному пересмотру.

Сперва маленькое отступление, касающееся двух понятий: конвергенции и дивергенции.

Конвергенция – это такой ученый термин для схождения, сближения, а дивергенция – для

расхождения, удаления чего-то изначально близкого. Оба этих термина применимы к тому, что происходит в истории языков. Когда один древний язык превращается со временем в два, три, десять разных языков – допустим, латынь, которая со временем, эволюционируя, превращается в десяток романских языков, – это типичный пример дивергенции. В таком случае возникает то, что можно назвать родословным древом,

когда из одного первоначального языка в ходе времени растут как бы ветви, расходящиеся все дальше друг от друга; потом из крупных ветвей растут меньшие ветви, из меньших ветвей совсем маленькие веточки, и получается картина многоразветвленного дерева, растущего из одного корня. Это типичная картина родословного древа языков, основная схема истории языков. Вот был когда-то праславянский язык, а сейчас имеется более десятка славянских языков; была когда-то латынь, сейчас имеется десяток романских языков; существовал в какой-то более глубокой древности единый общеиндоевропейский язык, из которого ныне развилось несколько сот языков разных групп, подгрупп и еще более мелких разделений. Все это примеры чистой дивергенции.

Но в истории языков бывает и противоположное событие – конвергенция, которой, правда, в научной литературе и в обсуждениях уделялось существенно меньше внимания, поскольку описать ее сложнее и установить сам этот факт часто бывает много труднее, чем констатировать, что один язык разделился на части. Если некоторое древнее племя в какой-то момент разделилось, половина этого племени ушла на новые места обитания, то постепенно язык у них начинает меняться в каждой половине по-своему, то есть языки расходятся. Это пример дивергенции. Но если племя встретилось на новой территории

с каким-то другим родственным ему племенем и долго сосуществовало с ним, то оказывается, что его развитие уже во многом не свободно от сходст ва с этим соседом, то есть у него возникают новые элементы языка – то, что называется лингвистическими инновациями, – общие с соседом, а не с непосредственным предком. Это пример конвергенции. Про историю русского языка следует сказать, что традиционная схема была

чисто дивергентной. В работах XIX и XX веков по истории русского языка вы почти не найдете обсуждения каких-либо элементов сближения и конвергентного схождения диалектов, между тем как расщепление первоначально единого языка сперва на крупные языки, затем на диалектные группы и так далее изучалось очень многими филологами прошлого. Сейчас эта односторонняя картина уже нуждается в некоторых коррективах. Это небольшое предупреждение в связи с тем, что нам предстоит рассматривать далее.

Разбирая эти соотношения в истории русского языка, я предпочитаю пойти в антихронологическом порядке, то есть начну с более близкого к нам по времени, а потом попробую углубиться и посмотреть, как это выглядело прежде. Сперва я предлагаю вам посмотреть на карту, которая составлена в 1915 году. [Фото 1] Это знаменитая карта диалектологической комиссии 1915 года, созданная с участием крупнейшего филолога

Дмитрия Николаевича Ушакова, – карта говоров и диалектов на восточнославянской территории. Я думаю, вы опознаете, что это то, что раньше называлось европейской частью Советского Союза, – не знаю, как это надо было бы назвать сейчас. Здесь зеленый цвет соответствует Украине, светло-фиолетовый цвет Белоруссии, два цвета на русской территории, а именно: к северу и востоку желтый цвет, к югу и юго-западу красноватый. (Между желтым цветом и красноватым вы видите еще промежуточную оранжевую полоску – переходные говоры.) Это и есть четыре основных группировки современных восточнославянских говоров: украинские говоры, белорусские говоры и две группы на территории того, что можно называть европейской Великороссией:

северновеликорусские говоры и южновеликорусские говоры. Карта как бы намекала на то, что нужно говорить не о трех, а о четырех зонах. Мы знаем, что речь идет о трех языках, но вот в одном языке различия между севером и югом оказываются вполне сопоставимы по лингвистической значимости с различиями между русским и белорусским или русским и украинским. На диалектологической карте второй половины ХХ века

[Фото 2] тоже видно, что противопоставление двух главных составных частей современного великорусского языка с диалектологической точки зрения – это противопоставление севера и юга (при наличии некоторой переходной полосы).

Давайте посмотрим, как различаются эти четыре зоны по важным лингвистическим признакам. [Таблица] Я взял только пять из них. Первое различие – это то, что по-русски и на севере, и на юге представлено к в таких примерах, как на руке (и точно так же г в на ноге, х в о снохе), то есть та же самая согласная, что и в рука, нога, сноха, – в отличие от украинского и белорусского, где происходит мена согласных, а именно: по-белорусски будет на руцэ, на назе, по-украински на руцi, на нозi и так далее. Это важнейшее систематическое различие между, с одной стороны, русским языком в обеих его составных частях, с другой стороны, украинским и белорусским, где представлен эффект чередования к/г/х соответст венно с ц/з/с.

Следующее крупное различие – это фонетическая реализация того, что записывается буквой г. Здесь граница проходит уже по другой схеме: взрывное [г] в северновеликорусских говорах и фрикативное [γ] (или [h]) в трех остальных зонах. Обратите внимание на то, что здесь две части русского языка уже различаются между собой: в южновеликорусских говорах представлено такое же [дуγа], как и в белорусском.

Третье различие касается аканья. Аканье, т.е. произнесение безударного о как а, представлено в белорусском и в южновеликорусских говорах ([вадa] – я заключаю запись в транскрипционные скобки там, где орфография ввела бы вас в заблуждение, а там, где орфографии достаточно, я даю просто орфографическую запись). А в се-верновеликорусских говорах и в украинском – [водa], т.е. о в безударном положении не изменяется (поэтому мы говорим про носителей северновеликорусских говоров, что они ≪окают≫).

Четвертое различие, менее вам известное, – это то, что современному русскому окончанию -ой в прилагательных (злой, молодой, лихой и т.п.), одинаковому на севере и на юге, в белорусском и украинском соответствуют окончания со звуком [ы] (в украинской орфографии это

Таблица

и): белорусское злы, малады и т.п., украинское злий, молодий.

И последнее. В закрытом слоге о в украинском подверглось преобразованию, которое в

конечном счете, после длинной истории промежуточных типов произнесения, дало [и] (в украинской орфографии это i), – такой несколько неожиданный эффект, при котором ‘кот’ – это кiт (хорошо известный русскому читателю из не менее известного литературного произведения), ‘соль’ – сiль, ‘дом’ – дiм и так далее. В белорусском и во всех вариантах русского языка этот эффект отсутствует.

Таковы главные различия между этими четырьмя зонами. Важно про каждый из этих

признаков понять, что это: старое явление или не очень старое? Поэтому необходим короткий комментарий по поводу каждой из этих строк. Первая строка: русское на руке и белорусское на руцэ, украинское на руцi. Традиционный ответ – я подчеркиваю, традиционный, поскольку мне придется еще его обсуждать и частично критиковать, – состоит в том, что в древности везде было ц и это ц сохранилось в белорусском и украинском, а в русском по аналогии с формами рука, руки, рукой, где присутствует к, стали говорить на руке вместо прежнего на руце.

Вторая строка – [г] или [γ]. Совершенно явно исходным (по многим признакам, я не буду

здесь рассматривать аргументацию) должно было быть взрывное [г], которое затем в части языков превратилось в фрикативное [γ]. Здесь существенным обстоятельством оказывается то, что это явление выходит за пределы восточного славянства, а именно, [γ] (или [h]) присутствует еще в трех языках: в чешском, словацком и верхнелужицком. Замечательно, что если вы посмотрите на карту всего славянства в целом или вообразите ее, то увидите горизонтальную полосу языков, имеющих фрикативное [γ], протянувшуюся с запада на восток: чешский, верхнелужицкий, словацкий, белорусский, украинский,

южновеликорусский. К северу от нее остаются нижнелужицкий, польский и северновеликорусский, где везде взрывное [г]. К югу остаются все южнославянские языки: словенский, сербский, македонский, болгарский, где тоже [г]. То есть превращение [г] в [γ] охватило полосу посередине славянского мира, оставив на севере [г]

и на юге [г].

Лингвисты знают, что инновации как правило рождаются в центре, а архаизмы сохраняются на периферии. Поэтому если два языка сходятся по какому-то признаку, то крайне важно установить, является ли этот признак архаизмом или инновацией. Если это инновация, то скорее всего предки этих двух племен между собой контактировали.

Если же архаизм, то это совершенно необязательно: вполне может быть, что один народ жил на какой-то периферии, а другой – на совсем другой периферии. Например, тот факт, что в Новгороде говорят [дуга], со взрывным [г], и в Болгарии говорят [дуга], отнюдь не означает, что соответствующие два племени когда-либо были тесно связаны между собой, потому что [г] – это архаизм.

Далее пункт об аканье. Архаичным здесь несомненно является сохранение [о], а аканье –

это событие, которое происходит в какой-то более поздний момент. По памятникам аканье не фиксируется раньше XIV века, и даже в XIV веке свидетельства аканья еще очень слабые. Аканье возникает в двух зонах: белорусской и южновеликорусской, оставляя очень характерным образом к северу северновеликорусскую зону, где нет аканья, и к югу украинскую, где его тоже нет. То есть схема здесь такая же:

инновация охватывает центральную часть территории, а периферии остаются в старом состоянии. Это второй яркий пример именно такого соотношения.

Что касается пункта о формах типа злой, то это вопрос о том, как развивался редуцированный гласный (а именно, [ъ]), который был в окончании таких форм. Звук [ъ] стоял здесь перед звуком [й], а в этой позиции он переходил в [о] в русском языке, но в [ы] в белорусском и украинском. Когда переходил? Во время падения и прояснения (то есть превращения в обычные гласные) редуцированных. Следовательно, это событие не древнее, оно не раньше падения редуцированных.

Наконец, переход соль в сiль в украинском – это тоже следствие падения редуцированных,

потому что украинское сiль могло возникнуть только тогда, когда древнее двусложное [со-ль] превратилось в односложное [сол’], – следовательно, не раньше падения редуцированных, то есть не раньше XII века.

Продолжение следует