О текстах... и не только

Говорил сегодня с детьми об одном конкретном стихотворении. Было детей, может, 60, а может, и больше. Читали это стихотворение на прошлом уроке и писали про него – каждый самостоятельно, кто чего мог и хотел. А я дома все это читал. Получилось искренне и интересно. Но не о стихотворении. О себе. О чувствах и думах. Не оцениваю сей факт, просто констатирую. Одни шли сразу сквозь текст куда-то вдаль. Другие превращали текст в горючее, которое поднимало ракету их фантазии ввысь – прочь от текста. Были пифии, которые, напитавшись энергетикой стихотворения, впадали в транс и создавали свое стихотворение, рисунок, образ, не знаю что. Среди созданного было даже ничего себе ого-го, а было так себе. Короче говоря, струны звенели в тумане, электричество насыщало воздух – но в результате этого грандиозного мероприятия о тексте не было сказано почти ничего ровным счетом. Он оказался для школьников разных классов не целью, а подсобным средством. Все это описав и проиллюстрировав сегодня на занятии, я попросил положить текст перед глазами, прочитать его внимательно и предложить, что с ним можно было бы такого поделать (прямо так и спросил, как когда-то Зоя при мне спрашивала; Зоя – это великая учительница литературы, Зоя Александровна Блюмина). Поделать с самим текстом. Ответом мне было молчание 60-ти человек. А может, их было и больше, я не считал. Тогда я спросил их, у кого есть версии – почему молчим. Кто-то сказал – потому что пережить что-то уже пережили, а зачем еще чего-то надо? И так хватит. Кто-то сказал – а мы не знаем, чего делают с текстами. Ну там самолетик сложить или ножницами разрезать – но это ж не про то? Кто-то сказал – а ничего с текстами нельзя делать вообще; потому что не мы их писали и вторгаться в них нельзя… Кто-то еще сказал что-то. И каждый ответ был по-своему удивительным. И достойным комментария сразу и размышления потом. А я сказал так: «У меня есть версия, почему вы молчите. Хотите скажу? Потому что вы привыкли отвечать на заданные вам вопросы. Они в учебниках после текста идут. И предлагают вам внутрь текста дорожку, по которой вы послушно идете. А тут – никакой дорожки. Лес перед вами – заходите сами. А как зайти? И вопрос мой – вам не помогает. «Что с этим текстом можно поделать?» Что это вообще за вопрос?» И тогда они стали смотреть в текст и молчать, пытаясь что-нибудь делать. Например, морщить брови и вздыхать. Грызть ручку. Потом одна девочка сказала: «Тут есть повторяющиеся слова. Может, они пригодятся?» Первое здравое предложение, относящееся к самому тексту, к тому, что сказано, к словам и конструкциям, к материальной форме текста – а не к туманностям смысла или собственных ощущений. И правда: в языке, скажем, Пушкина – 20 с хвостиком тыщ слов. А в этом стихотворении – ну, может 50 или 100. Представляете, какая конкуренция? Вот сидят эти 20 тыщ и ждут своей очереди, когда их возьмут поработать в какие-нибудь стихи. Приходит поэт – и отбирает всего 100. Представляете, какова вероятность попасть в их число? Вот вы бы хотели в вуз поступать, если бы такой конкурс был? "Нееет! – все мотают головами. - Чересчур это". Ладно, хорошо, говорю, – но представьте, что даже в этой ситуации какие-то слова попадают в стихотворение дважды, а то и трижды. Это почему еще? За что им такие преференции? С каких доходов они других кандидатов оттесняют? И кстати, много ли этих слов? Давайте их искать и подчеркивать… Ну, собственно, я не об этом и не о дальнейшем занятии. А о том, что хотя бы какая-то филологическая работа на Школе юного филолога начинается далеко не сразу и идет мааааленькими шажками. Подчеркну – на Школе юного филолога, а не на простом уроке. Юные филологи наши знают слова синекдоха и аллитерация, и при этом оказываются совершенно безоружными и растерянными перед просто текстом. Потому что очень редко имеют его перед собой как объект исследования, как поле для понимания, как лес для собственных прогулок. Хотя каждый год, начиная с 1 класса, в программе есть уроки русского и литературы. Несмотря на это, многие дети не знают, как себя с текстом вести. И уж точно не представляют, как должен себя вести с ним филолог, для которого текст не повод, а объект. Выучить текст наизусть, исполнить его со сцены, переписать его от руки красивым почерком, не знаю, что еще – это все разновидности нефилологического «делания с текстом». А филологи-то что? В общем, было сегодня детям непросто. И может быть, не очень приятно. После первого занятия народу на второе пришло больше. Интересно, насколько уменьшится количество народа к третьему? Поняв, что есть у филологии свой объект. И это объект – сначала текст. И по преимуществу текст. И только после текста – стоящий за ним или склонившийся над ним человек. Человек, текст порождающий, и человек, текст воспринимающий. Это и правда может разочаровать. "Мы ж о себе хотели поговорить. А тут о чем? О буковках и словах? Ну что ж вы так? Иэх!" В том-то и дело, что в итоге будет – о себе. Но многие ль до того итога добредут?