Поездка в Полесье

Рассказ Тургенева «Поездка в Полесье», написанный в 1857 году, внешними своими чертами схож с рассказами из цикла «Записки охотника»: он тоже об охоте, о людях, с которыми охота сводит рассказчика, о впечатлениях от природы. Описания (пейзажи и портреты) чередуются с диалогами, возникает ощущение достоверности – «документальности» – излагаемых обстоятельств. И всё-таки отличие столь существенно, что автору никогда не приходило в голову включить его в цикл – в отличие от написанных много позже, в 1874 г., рассказов «Конец Чертопханова», «Живые мощи», «Стучит!», которые станут органической составляющей цикла.

В «Поездке в Полесье» принципиально иначе, чем в «Записках охотника» дано восприятие и переживание природы. Здесь совершенно другой рассказчик – обращённый преимущественно не вовне, а внутрь. Вернее, так: внешние впечатления здесь переплавляются в личные экзистенциальные переживания, в то время как в «Записках охотника» субъективное – на периферии, художественные смыслы созидаются совокупностью объективных ситуаций и картин.

Природа Полесья в рассказе выступает не как фон, не как лирико-символическое сопровождение событий, не как эстетическое явление – природа здесь – надчеловеческая сила, власть которой над человеком беспредельна и в беспредельности своей сокрушительна: «из недра вековых лесов, с бессмертного дна лона вод» рассказчику слышится безнадёжный приговор: «Мне нет до тебя дела, – говорит природа человеку, – я царствую, а ты хлопочи о том, чтобы не умереть».

Сейчас Полесье производит другое впечатление.

Этот пронизанный мягким солнечным светом сосновый бор не кажется ни «неизменным», ни «мрачным», он встречает нас не глухим молчанием или зловещим воем, а тихим шелестом, внушает не сознание нашей человеческой ничтожности, а желание вдохнуть полной грудью чистый воздух, прежде чем вновь пуститься в путь.

И дело тут не только в настроении того, кто встречается с природой глаза в глаза, – причины вполне объективные: за отделяющие нас от Тургенева полтора столетия лес очевидно утратил своё грозное величие, он поредел и измельчал, а измельчав, стал ближе и понятнее человеку.

«Лес, в который мы вступили, – пишет Тургенев, – был чрезвычайно стар. Не знаю, бродили ли по нём татары, но русские воры или люди смутного времени уже наверное могли скрываться в его захолустьях. В почтительном расстоянии друг от друга поднимались могучие сосны громадными, слегка искривлёнными столбами бледно-жёлтого цвета; между ними стояли, вытянувшись в струнку, другие, помоложе. Зеленоватый мох, весь усеянный мёртвыми иглами, покрывал землю; голубика росла сплошными кустами; крепкий запах её ягод, подобный запаху выхухоли, стеснял дыхание. Солнце не могло пробиться сквозь высокий намёт сосновых ветвей…»

Лес, в который вступаем мы, охотно пропускает сквозь кроны свет.

На другом берегу заросшего пруда деревья стоят так скученно, густо, что там, пожалуй, действительно солнечный свет застревает в кронах, не достигая стволов и земляного настила, да и человеку, похоже, продираться сквозь эту чащобу непросто и небезопасно.

Впрочем, стоит чуть сдвинуть объектив, увеличить картинку, и кажущаяся непролазной чаща редеет, в просветах обнаруживается небо, а зеркальное удвоение сосновых стволов в неподвижной воде создает художественный эффект, который рождает ощущение эстетической осмысленности творения и надежду на присутствие в нём Творца.

У Тургенева иначе: «Неизменный, мрачный бор глухо молчит или воет глухо – и при виде его ещё глубже и неотразимее проникает в сердце людское сознание нашей ничтожности. Трудно человеку, существу единого дня, вчера рождённому и уже сегодня обречённому смерти, – трудно ему выносить холодный, безучастно устремлённый на него взгляд вечной Изиды…»

О том же у Тютчева:

Мужайся, сердце, до конца:

И нет в творении творца!

И смысла нет в мольбе!

Но человеку трудно жить с ощущением безнадёжного, безысходного сиротства, и он обустраивает защитными сооружениями не только свою повседневную земную жизнь, но и своё место в непонятной ему вечности.

Герои тургеневского рассказа едут в село Святое, а мы направляемся к Святому источнику.

Вот они, примиряющие мосты, между человеком и природой, между привычным, близким – и неведомым, дальним, «куда не следует заглядывать человеку».

Галина Ребель

Источник: http://philolog.pspu.ru/module/magazine/do/mpub_16_335