А.Клёнов. Рояль без ножек
В первый день занятий в училище все ученики Соколовского явились на традиционный концерт, в шутку именуемый "Сделай сам", поскольку на таких концертах в классе Юрия Герасимовича исполнялось произведения, самостоятельно разученные летом. Все учащиеся хорошо позанимались, и настроение у Юрия Герасимовича было бы совсем прекрасным, если бы не одно обстоятельство. На концерт не пришел один из лучших учеников Соколовского Андрей Горяев, человек на редкость обязательный и трудолюбивый. Предположить, что он не занимался летом, Юрий Герасимович не мог. Значит, Андрей не явился по другой причине. Юрий Герасимович позвонил ему, но телефон не отвечал. "Может, уехал на курорт, - подумал Соколовский, - с обратным билетом вышла заминка". И тут же с досадой поправил себя: какой курорт, когда Андрей всегда отдыхал только на даче у знакомых, где был рояль. Юрий Гераcимович почувствовал, как недоумение перерастает в беспокойство.
Андрей был сыном его давнего друга, погибшего в ополчении под Ленинградом. Соколовский помог матери Андрея вывезти мальчика из осажденного Ленинграда, а после войны внимательно следил за его успехами в музыкальной школе. У Андрея были великолепные способности. Его слушали в специальной музыкальной школе для одаренных детей и предложили поступать туда. Но Андрей выбрал музыкальное училище. В училище студенты получали стипендию, а Андрей хотел как-то облегчить жизнь маме. Без отца приходилось нелегко. И вообще Андрей стремился быть самостоятельным, хотя мать очень опекала его. В эвакуации он перенес несколько тяжелых болезней, и время от времени их последствия давали себя знать. Андрей с отличием перешел на последний курс училища и получил на лето интересную программу, с которой ему и предстояло через год поступать в консерваторию. И вот на традиционную встречу в начале года он почему-то не явился.
Соколовский еще раз позвонил Андрею. Трубку, наконец, сняли, но на том конце провода была тишина, не такая, какая бывает, когда телефон сломан. Было слышно чье-то дыхание, и Юрию Герасимовичу пришлось первым сказать: "Алло! Вы меня слышите?" Трубка молчала. "Я перезвоню", - сказал Соколовский. Но после этого уже никто не реагировал на телефонные гудки, словно, узнав Соколовокого, с ним не хотели говорить.
Несостоявшийся телефонный разговор еще больше обеспокоил Юрия Герасимовича. Не покидало ощущение, что с Андреем что-то произошло. Но что? "Ничего страшного не могло случиться, - говорил себе Юрий Герасимович. - Если бы случилось, я бы знал. Старею, старею, мнительным становлюсь".
Успокоив себя, он улыбнулся и... снова направился к телефонной будке.
На этот раз трубка отозвалась женским голосом, и Соколовский узнал голос матери Андрея.
- Ой, Юрий Герасимович, миленький... - голос звучал приглушенно.
- Андрей сегодня не пришел, и я хотел узнать...
- Я знаю, знаю. Не мог он... Не может... - голос задрожал. - Несчастье, Юрий Герасимович, у нас. Я бы приехала рассказать вам, да не хочу Андрея оставлять одного. Это я сейчас... пока он спит... Не хочет, чтобы узнали, сочувствия боится.
- Да что с ним? - нетерпеливо опросил Соколовский.
- Последствия болезни, которую он в эвакуации перенес... Обострение... У него, Юрий Герасимович, ноги отнимаются, он ходить уже не мог месяц назад, а за рояль садился. Потом, когда педаль уже совсем перестал чувствовать, бросил...- в трубке послышался плач.
- Я сейчас приеду,- решительно сказал Юрий Герасимович.
- Я не знаю, - испугалась мать Андрея. - Он никого не хочет видеть. Очень нервничает. Совсем переменился. Боюсь, не наговорил бы он вам чего...
- Ну-ну, не волнуйтесь, Анна Григорьевна. Договоримся. Я еду.
И не дожидаясь ответа, он повесил трубку.
К дому Андрея он шел неторопливо. Неторопливо, потому что нужно было успокоиться и сосредоточиться. Про болезнь Андрея он знал давно. Но по уговору с Андреем он ничего не говорили Анне Григорьевне, чтобы не волновать, думали - временное явление. И вот... Как говорить с Андреем? Попробовать убедить, что все будет хорошо? Нет, Андрей не ребенок, не поверят.
А если болезнь неизлечима? Тогда парию нужно переквалифицироваться. Станет музыковедом, теоретиком. Голова у него отличная, слух блестящий... Но стоит ли его сейчас так настраивать? Дать понять, что с роялем придется распрощаться. Такой удар! И ведь глупость-то какая - у пианиста отнялись ноги, а не руки, ноги! А с роялем приходится расставаться.
Так ничего и не придумав, Юрий Герасимович поднялся на четвертый этаж, остановился у двери, немного успокоил сбившееся дыхание и позвонил. Анна Григорьевна открыла ему и, тихонько поздоровавшись, аккуратно прикрыла дверь. Из комнаты раздался голос Андрея:
- Кто там, мама? Анна Григорьевна робко взглянула на Соколовского.
- Это я, Андрюша,- отозвался он. - К тебе можно?
- Юрий Герасимович? Конечно, заходите, - и тут же, предупреждая всякие слава сочувствия, мрачно пошутил, - я к вам зайти ведь не смогу. И ведь в чем несчастье - ноги отнялись, а не руки. Руки - не так обидно: четко и определенно - безруких пианистов не бывает, и все тут...
- Ошибаешься, - возразил Юрий Герасимович, усаживаясь в кресло и всем видом давая понять, что зашел не на минутку проведать, а по делу. - И безрукие пианисты бывают. Пауль Витгенштейи, например, в первой мировой войне руку потерял, но продолжал выступать. Концерт для левой руки Равеля знаешь? Для него написан. И Прокофьев для него писал, и Рихард Штраус. Имена-то какие! Было что поиграть... Так что тут ты не прав.
- Ну, в моем случае отзывчивыми композиторами не обойдешься. Как минимум, рояль придется переконструировать. Перемести куда-нибудь поближе к клавиатуре педаль, чтобы я мог ее подбородком нажимать.
- А ты не раздражайся, - попросил Соколовский. -Насчет педали тоже вариант возможный. Между прочим, и инструменты переделывал. Например, для музыкантов-левшей специальные скрипки и виолончели есть. А что касается педали, то баянисты, как ты знаешь, играют на баянах подбородком. И вообще, если ты читал рассказ Куприна "Гамбринус", то не мог нe запомнить последние его строки: "Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все победит" . Если помнишь, речь там идет о скрипаче, который с искалеченной рукой остался музыкантом.
- Но ему пришлось играть на какой-то свистульке.
- Бетховен и Сметана были глухими, - не обратив внимания на реплику Андрея, продолжал Юрий Герасимович. - Бах ослеп, Паганини чувствовал такое недомогание что скрипку поднять не мог...
- Вы меня извините, Юрий Герасимович, - насупился Андрей, - но все это примеры литературные и исторические. А я ни в исторические, ни в литературные герои не гожусь. Прост я для этого.
- Что говорят врачи? - перевел разговор на другую тему педагог.
- Говорят, что года три понадобится... Три года, тысяча дней!
- Тысяча дней,-задумчиво повторил Юрий Герасимович.- Тысяча дней выдержки и мужества...
Андрей удивленно глянул на Юрия Герасимовича, уловив в его голосе какое-то волнение.
- Ты знаешь, - сказал Соколовский,- я вдруг вспомнил одну удивительную историю, когда ты сказал про тысячу дней. Тебе известно, что я оставался в блокадном Ленинграде.
И медленно, славно разворачивая перед собой картину событий, Юрий Герасимович начал рассказ.
Блокадная зима была бедна звуками. Лишь сухо пощелкивал в радиорепродукторах метроном, и время от времени обрушивался на город грохот артобстрела. В один из вечеров я отправился к брату. На груди у меня, завернутые в тряпочку, лежали несколько десятков зерен, которые мы с женой случайно обнаружили в гербариях, еще до войны собранных дочкой.
Вышел я на Литейный проспект. Близко к домам была протоптана узкая, в человеческую стопу дорожка. Шаги мои: скрип... скрип... скрип... Темно. Холодно. Каждый шаг - славно в гору взбираешься. Идешь, как в забытьи. И навстречу вдруг тоже шаги: скрип... скрип... скрип... Женский голос в тишине: "Осторожно, там справа от вас будет ямка, не упадите". "Спасибо, - отвечаю, - не нужна ли моя помощь?". "Нет, - говорит, - спасибо, до свиданья". Отошел в сторонку, в снег. Пропустил ее, даже лица не видал, а сказали друг другу "до свиданья", как знакомые. Постоял немного и пошел осторожно, миновав ту самую ямку. Пока дошел до улицы Жуковского, вконец измотался, а ведь до войны считал, что мы с братом живем рядом.
Вошел во двор. Вошел и остановился пораженный. В тишине услышал - где-то играли на рояле. Мне казалось, что звуки разносятся по всему городу, так четко и звонко звучал в морозном воздухе инструмент. Рояль... немного осталось их после блокады. Топить было нечем. В другое время это показалось бы кощунственным - жечь рояль. Но когда от тепла, которое заключалось в блестящем отполированном дереве, зависела жизнь человека, выбирать не приходилось.
И меня поразило не то, что сохранился рояль. Меня изумило то, что играют. Понимаешь ли ты, что означало в эти холодные .и голодные дни сесть за рояль и начать заниматься. А играющий именно занимался, а не просто наигрывал. И звучало вот что...
Соколовский прервал рассказ и сел к роялю. Андрей сразу узнал одну из прелюдий Баха.
...Не помню, сколько времени простоял я, слушая музыку. Потом запомнил полутемное окно, из которого неслись звуки рояля, и поднялся к брату. Каково же было удивление, когда оказалось, что инструмент звучит за стеной.
- Кто там живет? - спросил я у брата.
- Не знаю, вход с другого подъезда. Но порой мне кажется, что там живу я. Эта музыка, звучащая каждый день, для меня как последний лист в рассказе О. Генри. Помнишь? Человек сказал, что умрет, когда с дерева упадет последний лист. И вот один художник, узнав об этом больном, нарисовал осенний лист, вырезал его, влез ночью на дерево и прикрепил к ветке вместо настоящего засохшего и уже упавшего последнего листка. Больной остался жить, а художник умер, потому что простудился ночью, когда прикреплял нарисованный лист.
Брат мой был очень плох. Перевезти его ко мне никак не удавалось. Он категорически отказался уехать из своей квартиры. Я говорил ему, что у меня тоже есть рояль, и я буду ему каждый день играть все, что он захочет. В отличие от постоянно звучавшего за стеной Баха. Почему-то там играли только музыку великого немца.
Брат отказывался. Нельзя, говорил он, оставлять того, кто там, за стеной. У всякого артиста должен быть зритель, у каждого музыканта - слушатель.
Я говорил ему, что играющий за стеной, наверное, не желал бы, чтобы его слушали. Ведь он не выступает, а занимается, и, честно говоря, игра его далека от совершенства.
- Не имеет значения, - отвечал брат. - Тот последний лист, возможно, тоже не был шедеврам живописи. И, видишь ли, нравственная сила искусства измеряется порой не только художественной ценностью...
- Но ведь ты даже не знаешь, кто там играет, и он тоже не знает о твоем существовании.
- Тем больше у меня желания поскорее встать на ноги и увидеть этого человека, чтобы оказать: я встал благодаря вам, я выжил благодаря вам.
Пришлось мне с женой и дочкой переселиться к брату. А за стеной с поразительной волей и упорством продолжали заниматься. Рояль страшно расстроился, дребезжал, некоторые клавиши попросту не отвечали. Но с каждым днем исполнение становилось лучше. Как вдруг в один из дней рояль замолчал.
Все мы ужасно забеспокоились. Особенно разволновался брат. Находясь под влиянием рассказа О. Генри, он все время повторял: "Художник не должен умереть, художник не должен умереть". Несмотря на то что он все еще был болен, брат потребовал, чтобы ему помогли одеться. Никакие уговоры не помогали, да и мы понимали, что в таком возбужденном состоянии ему лучше действительно двигаться, чтобы дать выход внезапной энергии.
Я до сих пор помню каждый шаг этого долгого пути вниз по лестнице, три десятка шагов по заснеженному двору и снова вверх по лестнице соседнего подъезда. Едва передвигая ноги, опираясь на меня, брат шел, цепко держа в руках дневную пайку того самого знаменитого блокадного хлеба, который в ту пору означал жизнь.
Нам открыла девочка лет четырнадцати. Открыла не сразу. Видно, долго добиралась до двери. Она ничего не сказала, не спросила, а тотчас же повернулась и, касаясь рукой стены, пошла в комнату. Когда мы пошли за ней, мы увидели, что она лежит, не в силах пошевелиться.
Я бросился к ней тотчас же и стал хлопотать вокруг нее. Но уже в этот момент я знал, почему все время мы слушали музыку лишь одного композитора. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, в чем дело. В комнате стоял... нет, не стоял, лежал рояль без ножек, без пюпитра, без верхней крышки. Осталось только самое необходимое, без чего нельзя было бы играть. Ножки, крышка, клап, закрывавший клавиши, были сожжены в печке...
Ты понял, почему она могла играть только Бaxa, эта маленькая артистка, добивавшаяся совершенства?
Андрей кивнул. Во времена Баха еще не было фортепиано с педальным механизмом, благодаря которому у рояля появился тянущийся певучий звук. Свой клавирные произведения Бах писал в расчете на клавесин или клавикорд, и даже многие пианисты наших дней, соблюдая достоверность, играют клавирную музыку Баха, не пользуясь педалью.
Юрий Герасимович молчал, барабаня пальцами по закрытой крышке рояля.
- Вам удалось ее спасти? - спросил Андрей.
- Да, "художник не умер". А брат мой окончательно встал на ноги, словно его болезнь девочка приняла на себя. Все обошлось.
Наступила пауза. Каждый думал о своем,
- Но, Юрий Герасимович, - сказал наконец Андрей, - то ведь ведь у рояля не было ножек.
- А я тебе не о рояле рассказывал, - живо возразил Юрий Герасимович. - Речь, по-моему, шла о человеке.
- Понимаю, - кивнул Андрей.
- Ну вот, проговорили весь урок, вместо того, чтобы позаниматься, - улыбаясь оказал Соколовокий. - Вот что, посмотри-ка сам к следующему уроку ре-мажорную прелюдию и фугу.
Андрей сосредоточенно смотрел в пол.
- Заниматься будем, как всегда, по вторникам и пятницам, - заключил Юрий Герасимович и, бросив на ходу "до свиданья", вышел из комнаты.
Андрей слышал, как он попрощался с матерью и просил позвонить.
Дверь захлопнулась.
Неторопливо спускаясь по лестнице, Юрий Герасимович хорошо представлял себе, что сейчас делается в комнате Андрея. Выйдя из подъезда, он сделал несколько шагов и остановился под окнами квартиры Горяевых. Он стоял недолго, и когда там наверху зазвучала прелюдия Баха, Соколовский улыбнулся и отправился домой.
1 907
36 774 
