Герман Карлович из романа В. Набокова «Отчаяние» - «подпольный человек»
(по повести Ф. М. Достоевского «Записки из подполья» и роману В. Набокова «Отчаяние»)
Тимур Гайсин
Гимназия № 36 «Золотая горка»,
г. Набережные Челны
Руководитель: Сочкина И. М.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение 3
Подпольный человек 4
Писательский дар. Воля 6
Сны 8
Бог 9
Парадоксы 10
Ум 11
Любовь 13
Шарж 14
Отношение к людям 15
Выводы 16
Список литературы 18
ВВЕДЕНИЕ
В мировой литературе существует несколько знаковых фигур, которые особенно повлияли на мировую культуру ХХ века. Одной из этих фигур является Ф. М. Достоевский. Мало найдется русских и зарубежных писателей и философов, которые бы не отмечали огромное влияние Достоевского на собственное становление. Но были и такие, которые не принимали творчество Достоевского. Одним из них был Владимир Набоков. В своих статьях, письмах, лекциях он неоднократно подвергал резкой критике многие аспекты его творчества и всячески отрицал влияние Достоевского на него как писателя. Набоков критиковал Достоевского в том, что он, по мнению писателя, не мог избавиться от влияния сентиментальных романов и западных детективов. «Безвкусица Достоевского, его вечное копание в душах людей с префрейдовскими комплексами, упоение трагедии растоптанного человеческого достоинства – всем этим восхищаться нелегко» [13;178] Набоков считал Достоевского «образцом дурновкусия, банальности», а его героев – сопливыми неврастениками. Претило ему и отношение к Достоевскому, как к религиозному пророку.
Но, читая романы Набокова, постоянно ощущаешь присутствие Достоевского: в стилистике, словесной игре, подходу в описании характеров, юморе, сарказме… Особенно это видно в романе «Отчаяние». Мало того, возникает ощущение, что герой романа Герман Карлович – настоящий «подпольный человек» Достоевского. Это первое основание для нашей работы, и это мы хотим доказать.
Еще одним основанием для написания этой работы является именно тот факт, что Набоков творчество Достоевского категорически не принимал.
Цель работы: доказать, что герой романа Набокова «Отчаяние» - «подпольный человек».
Метод работы: сравнительный анализ повести Достоевского «Записки из подполья» и романа Набокова «Отчаяние».
Приступая к работе, мы поставили перед собой следующие задачи:
Провести анализ повести «Записки из подполья»
Определить философию «подпольного человека»
Провести сравнительный анализ образов героя Достоевского и героя Набокова
Сделать выводы
Существует множество работ, критических статей, освещающих творчество Достоевского. Немало такой литературы и о творчестве Набокова. О связи этих писателей написано достаточно много критических статей, но все они противоречивы. Каждый критик доказывает свою точку зрения, единства в них нет. Например, А. Долинин в своей работе «Набоков, Достоевский и достоевщина» отмечает, что нападки Набокова на Достоевского можно описать как «борьбу непокорного сына с авторитетным отцом», а роман «Отчаяние» насыщен различными приемами пародирования. С. Воложин в статье «Набоков. Отчаяние. Художественный смысл.» пишет, что Набоков лишь воспользовался приемами Достоевского.
Но наибольшее число работ говорит о том, что «Отчаяние» - пародия, и разбирает именно те моменты, где есть прямые указания на Достоевского. Мы же выдвигаем гипотезу о том, что Герман Карлович – «подпольный человек» Достоевского.
ПОДПОЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Подпольный человек, замыкается в «подполье» своего «я». В результате эгоцентризм и самолюбие «парадоксалиста» настолько увеличиваются, а жажда безграничного самоутверждения настолько усиливается, что «порывы к добру, прощению, любви у „подпольного парадоксалиста" неизбежно разбиваются о самолюбивую злобу, гордость, желание во всем главенствовать. "Что же, собственно, до меня касается, то ведь я только доводил в моей жизни до крайности то, что вы не осмеливались доводить и до половины, да еще трусость свою принимали за благоразумие и тем утешались, обманывая сами себя".[7; 178]
Подпольный человек - умный, образованный, начитанный, мыслящий, неравнодушный человек. Об этом говорят и сам текст его записок, вопросы и аспекты жизни, затронутые в них, и суждения этого автора. Он знаком с философскими концепциями Канта, Штирнера, Шопенгауэра, он читает Чернышевского, Некрасова, Гоголя, Гончарова, Пушкина, Байрона, Гейне...
Он с самого раннего детства получает от жизни только горести и обиды: «…весь вечер давили меня воспоминания о каторжных годах моей школьной жизни, и я не мог от них отвязаться. Меня сунули в эту школу мои дальние родственники, от которых я зависел и о которых с тех пор не имел никакого понятия, - сунули сиротливого, уже забитого их попреками, уже задумывающегося, молчаливого и дико на все озиравшегося. Товарищи встретили меня злобными и безжалостными насмешками за то, что я ни на кого из них не был похож».[7;139] И вполне естественно он пришел в конце концов к выводу, что сознательный уход от людей в подполье - единственный способ защиты от страданий, возникающих от общения с людьми.
Продолжающая расти в рефлексии расплывчатость понятий добра и зла вызывает у «парадоксалиста» душевные муки, доводящие его до отчаяния, до самоказни, до самооболгания так, что он «вследствие повышенного самолюбия пытается показать себя в глазах других людей еще худшим, чем он есть на самом деле».
Подпольный человек убежден, что все такие же, как он, а значит - не стоит и исправляться.
По замыслу Достоевского, через «двойное отрицание», как бы «от обратного»,
утверждается в «Записках» «потребность веры и Христа». Парадоксальный ход мысли «подпольного человека» лучше убеждал в том, что «человеческое счастье больше зависит от волевых порывов, чем от рационалистических доводов». И сам Достоевский, безусловно, разделял подобное суждение, поскольку считал, что к вере во Христа не ведут строгие логические заключения, а что к ней обращаются в процессе свободного волеизъявления. Подпольный человек страдает оттого, что осознает лучшее, но понимает, что достичь его невозможно, а потому стремиться к нему бессмысленно. «Да здравствует подполье, к черту подполье: этот резкий, режущий диссонанс проходит через весь роман, каждая строчка которого тоже свидетельствует о великой жажде и неутолимой тоске по "чем-то другом", чего автор найти не может. «Пшеничное зерно, если не умрет, останется одно, если же умрет, принесет плоды. Как умереть? Уйти навсегда в подполье? Это ужасно! Вырваться из подполья — это выше человеческих сил. Присоединиться к нормальным людям и самому стать нормальным человеком — тот, кого посетил однажды ангел смерти, уже не способен».[21;] «…сам знаю как дважды два четыре, что вовсе не подполье лучше, а что-то другое, совсем другое, которого я жажду»[7;121] Достоевский через своего подпольного человека утверждает, по словам Бердяева, «преодоление рационализма и раскрытие иррациональности жизни»[3]
Подпольный человек понимает, что именно в любви и прощении Лизы, в которой, несмотря на весь ужас ее положения, не замутились чистые, живые источники жизни, открывается для подпольного героя возможность духовного возрождения, но он отверг этот путь, так как не мог простить Лизе нравственного превосходства над собой.
Подпольный человек – писатель. Диалектическому характеру мышления «подпольного человека» соответствует диалогическая форма самовыражения. Персонаж строит свои рассуждения, словно обращаясь к воображаемому собеседнику. Впрочем, такую форму общения можно назвать диалогом лишь весьма условно — это, скорее, особый монолог в диалогической форме. Этот искусственно созданный писатель, который сам порождает своих героев: в первую очередь - самого себя, а также слугу Аполлона, Лизу и т. д. Автор заявляет, что рукопись его предназначена отнюдь не для печати. А для чего? Он объясняет: "Есть в воспоминаниях всякого человека такие вещи, которые он открывает не всем, а разве только друзьям. Есть и такие, которые он и друзьям не откроет, а разве только себе самому, да и то под секретом. Но есть, наконец, и такие, которые даже и себе человек открывать боится, и таких вещей у всякого порядочного человека довольно-таки накопится.» [7;122] Вот две основные причины появления этих записок: это с одной своего рода эксперимент, с другой стороны, - невыносимая тоска от ужаснейшего подпольного сознательного одиночества.
Наиважнейшая черта его характерата, что он "мнителен и обидчив, как горбун или карлик". Через призму мнительности он невольно и окружающий мир, и самого себя видит в ужасно деформированном виде. И самое главное - то, что и весь цинизм и безобразие это – все это напускное и доставляет больше всего страданий самому Подпольному человеку. "Да в том-то и состояла вся штука, в том-то и заключалась наибольшая гадость, что я поминутно, даже в минуту самой сильнейшей желчи, постыдно сознавал в себе, что я не только не злой, но даже и не озлобленный человек..." [7;174] "Главный мученик был, конечно, я сам, потому что вполне сознавал всю омерзительную низость моей злобной глупости, в то же время никак не мог удержать себя...Лиза поняла из всего этого то, что женщина всегда прежде всего поймет, если искренне любит, а именно: что я сам несчастлив». [7;174]
Подпольный человек замкнут, озлоблен, он намеренно порвал связь с внешним миром, не может реализовать себя, там где не видит живой жизни, а ощущает лишь ее фальшь, глупость, растление. Воля, свобода, независимость - вот главные достоинства, которые позволяют человеку оставаться личностью, не становиться фортепьянной клавишей или органным штифтиком, то есть существом мертвым, механическим. Но окружающие уже подчинились законам необходимости и выгоды, согласно которым дважды два четыре. Герой «Записок...» не хочет смириться с общепризнанными правилами; по его мнению, человек должен свободно отдаваться своим желаниям и капризам, а не подчинять себя выгоде или математическому расчету. «Всякий закон, запрет, предписание посягает на человеческую свободу и вызывает протест, сопротивление, вызывает желание нарушить закон. И поэтому всякий закон становится источником нарушений закона, источником преступлений, рождает преступные желания, а иногда и действия. Об этом писал еще ап. Павел, противопоставляя закон благодати». [19]
ПИСАТЕЛЬСКИЙ ДАР. ВОЛЯ
«Подпольный человек» Достоевского – автор записок о себе. Создавая эти записки, он хочет понять, насколько он может быть правдив перед самим собой, и, еще, он пишет их от страшного одиночества, на которое он сам себя обрек. В то же время он постоянно играет с воображаемым читателем, хотя считает, что записки никогда не будут опубликованы.
Сюжет романа Набокова «Отчаяние» составляют записки некоего Германа Карловича, который, сидя в далекой гостинице, осознавая, что скоро будет арестован за убийство, которое было спланировано и выполнено, по его мнению, идеально, пытается этими записками оправдаться перед читателями за свой провал.
Он начинает свое повествование с того, что утверждает, что если бы у него не было его писательского дара (в котором он совершенно уверен), то он не начал бы описывать недавние события, и не только потому, что не смог бы все описать без этого дара, но и описывать бы было нечего. Поскольку бы ничего не случилось вообще. Сразу мы наталкиваемся на некий парадокс, загадку. Значит все события - убийство собственного двойника ради получения страховки (хотя, ради ли этого он убил?) как-то связано с его писательским даром - с его желания, а, главное умения все описывать. «Тут я сравнил бы нарушителя того закона, который запрещает проливать красненькое, с поэтом, с артистом... Но, как говаривал мой бeдный лeвша, философия - выдумка богачей. Долой…» [15;333] То есть, герой Набокова ставит талант писателя, поэта, артиста и убийцы в один ряд – не беря во внимание запретность данного деяния в обществе, законы уголовные и нравственные, главное для него - сделать это виртуозно и красиво, и это то же самое, что создать произведение искусства. «Если правильно задумано и выполнено дeло, сила искусства такова, что, явись преступник на другой день с повинной, ему бы никто не повeрил, - настолько вымысел искусства правдивeе жизненной правды». [15;407] «Хотя в душe-то я не сомнeвался, что мое произведение мне удалось в совершенстве, то есть что в черно-бeлом лeсу лежит мертвец, в совершенствe на меня похожий, - я, гениальный новичок, еще не вкусивший славы, столь же самолюбивый, сколь взыскательный к себe, мучительно жаждал, чтобы скорeе это мое произведение, законченное и подписанное девятого марта в глухом лeсу, было оцeнено людьми, чтобы обман - а всякое произведение искусства обман - удался; авторские же, платимые страховым обществом, были в моем сознании дeлом второстепенным. О да, я был художник бескорыстный».[15;441] Вот такой вот эстет…Как- то не вяжется это циничное высказывание с образом героя, который сложился у читателя: служащий солидной фирмы по производству шоколада, примерный семьянин, любящий свою жену, примерный родственник (хотя брат жены Лиды Ардалион бесил его безмерно, но ведь общался!). Но в этом-то и фокус: «Конан Дойль! Как чудесно ты мог завершить свое творение, когда надоeли тебe герои твои! Какую возможность, какую тему ты профукал! Вeдь ты мог написать еще один послeдний рассказ, - заключение всей шерлоковой эпопеи, эпизод, вeнчающий всe предыдущие: убийцей в нем должен был бы оказаться не одноногий бухгалтер, не китаец Чинг, и не женщина в красном, а сам Пимен всей криминальной лeтописи, сам доктор Ватсон, - чтобы Ватсон был бы, так сказать, виноватсон... Безмeрное удивление читателя!»[15;406]
Герой Достоевского из своего подполья говорит читателям: «Ведь я, например, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливою физиономией, упрет руки в боки и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!... И все это от самой пустейшей причины, об которой бы, кажется, и упоминать не стоит: именно оттого, что человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода». [7;113]
Так вот, по нашему мнению, Герман – это и есть тот «джентельмен» Достоевского, который, попирая все свои выгоды, решает совершить убийство, создать некое «произведение», ради его красоты и совершенства, утверждая этим самым свою волю,
«единственно для того, чтобы ко всему этому положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент» [7;116].
СНЫ
Угрызения пробивающейся совести доводят Германа до отчаяния во сне, Трехчастная композиция сна Германа о «лжесобачке» отправляет нас не напрямую к «подпольному человеку», а к другому герою Достоевского Свидригайлову, но Свидригайлов является именно тем персонажем, которого Достоевский наделяет впоследствии его чертами.
Страх Германа вызван не количеством повторов во сне, а самим видением ненавистной ему собаки (Герман никаких собак не выносит) – «лже-собачки, маленькой, с черными глазками жучьей личинки»[15;391], аморфного «гнусного» существа. Ужасающее своей внешностью существо должно было отвратить Германа от задуманного зла, ведь он замечает «совет судьбы»: « я чувствовал себя по-детски свежим после недолгого сна, душа моя была как бы промыта, щедрый остаток жизни мог быть посвящен кое-чему другому, нежели мерзкой мечте» [15;392]. Но Герман лишь на время отступает от намеченного плана. Воспринимая знаки «потустороннего» автора, Герман не прислушивается к ним, целиком полагаясь на силу и превосходство своего разума. Ему кажется, что он полностью застрахован от неудачи.
Герой Достоевского измучен видениями, почти не отличимыми от яви. Свидригайлову в каждом сне мнится, что он просыпается, однако в действительности пробуждение приходит только после третьего испытания призраком: «Кошемар во всю ночь!»[9;534]. Сначала Свидригайлова беспокоило гадкое маленькое существо – неотвязная неуловимая мышь на постели. Затем ему привиделась четырнадцатилетняя мертвая девочка – напоминание о его преступлениях, – и, наконец, пятилетняя «камелия из француженок» [9;533]. Гадливое чувство после «кошмара», угрызения совести не приводят Свидригайлова к покаянию, напротив, он как безумец еще больше убеждается в необходимости задуманного самоубийства: «Самая лучшая минута, нельзя лучше и выбрать!». [9;533]
Так же поступает после сна набоковский герой. Герман притворился, что внял совету судьбы и простился с преступными намерениями. Последовавшие события убеждают нас в его неотступности от намеченного «предприятия».
БОГ
Подпольный человек нигде не высказывается о Боге, по мнению некоторых критиков, высказывания эти были, но были вычеркнуты из произведения по цензурным соображениям. Но, подчеркивая пределы рационального, он тем самым расширяет сферу духовного. Задуманный писателем «парадоксалист» и должен был помочь доказать, что истину нельзя мыслить вне Христа.
Герман Карлович высказывается о Боге определенно: "Небытие Божье доказывается просто. Невозможно допустить, например, что некий серьезный Сый, всемогущий и всемудрый, занимался бы таким пустым делом, как игра в человечки, — да притом — и это, может быть, самое несуразное, — ограничивая свою игру пошлейшими законами механики, химии, математики Я не могу, не хочу в Бога верить еще и потому, что сказка о нем — не моя, чужая, всеобщая сказка, — она пропитана неблаговонными испарениями миллионов других людских душ, повертевшихся в мире и лопнувших: в ней кишат древние страхи, в ней звучат, мешаясь и стараясь друг друга перекричать, неисчислимые голоса, в ней — глубокая одышка органа, рев дьякона, рулады кантора, негритянский вой, пафос речистого пастора, гонги, громы, клокотание кликуш, в ней просвечивают бледные страницы всех философий, как пена давно разбившихся волн, она мне чужда и противна, и совершенно не нужна. Если я не хозяин своей жизни, не деспот своего бытия, то никакая логика и ничьи экстазы не разубедят меня в глупости моего положения, — положения раба божьего, — даже не раба, а какой-то спички, которую зря зажигает и потом гасит любознательный ребенок — гроза своих игрушек. Но беспокоиться не о чем. Бога нет, как нет и бессмертия, — это второе чудище можно также легко уничтожить, как и первое». [15;393] По нашему мнению, данное высказывание совсем в духе подпольного человека, так мог бы сказать и он. Отделяя себя от других, уйдя в собственное подполье, отвергая «всемство», он не приемлет идею Бога как любую идею да еще и придуманную не им, потому, что «что сказка о нем — не моя, чужая, всеобщая сказка…»[15;394]
Что касается самого Набокова, то его отношение к вере менялось. Вся ранняя лирика его проникнута светлым чувством любовной благодарности к Богу. Это такие стихотворения, как «Пир», «Мать», «Садом шел Христос» и многие другие. Он отвергал все религиозные течения, модные в эмигрантской среде. Но принимается лишь светлая часть веры - трагизм отвергается. Такое "розовое мировосприятие" было присуще раннему Набокову-Сирину, поэту. Христианской формуле "грех уныния" Набоков придает глобальное значение, исключая из своей лирики вместе с темой уныния и тему сострадания мучениям ближнего. И это является одной из причин, почему Набоков не любил Достоевского. В стихотворении 1919 года «Достоевский» он восклицает:
Подумал Бог: ужель возможно,
что все дарованное Мной
так страшно было бы и сложно?[16;94]
Прожив сложную жизнь, пережив трагическую смерть отца, Вторую мировую войну, так больше и не увидев любимую родину, Набоков растерял свою веру, но в своих высказываниях о Боге часто был противоречив и уходил от прямого ответа. Нам кажется, что, вложив в уста своего героя эту циничную тираду, он доказывает бытие Бога от противного.
ПАРАДОКСЫ
Подпольный человек Достоевского – «парадоксалист», все его рассуждения построены на парадоксах. Утверждая что-либо, он часто тут же оспаривает, разбивает свое утверждение, постоянно отрицая то, что только что говорил: «Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень. Впрочем, я ни шиша не смыслю в моей болезни и не знаю наверно, что у меня болит… Это я наврал про себя давеча, что я был злой чиновник. Со злости наврал. Я просто баловством занимался и с просителями, и с офицером, а в сущности никогда не мог сделаться злым…. Я не только злым, но даже и ничем не сумел сделаться: ни злым, ни добрым, ни подлецом. ни честным, ни героем, ни насекомым». [7;100] У Набокова Герман Карлович высказывается так: «Покойный отец мой был ревельский нeмец, по образованию агроном, покойная мать - чисто русская. Старинного княжеского рода. Да, в жаркие лeтние дни она, бывало, в сиреневых шелках, томная, с вeером в рукe, полулежала в качалкe, обмахиваясь, кушала шоколад, и наливались сeнокосным вeтром лиловые паруса спущенных штор…Маленькое отступление: насчет матери я соврал. По-настоящему она была дочь мелкого мeщанина, - простая, грубая женщина в грязной кацавейкe. Я мог бы, конечно, похерить выдуманную историю с вeером, но я нарочно оставляю ее, как образец одной из главных моих черт: легкой, вдохновенной лживости».[15;333] То есть размышления того и другого героя построены на парадоксах, на отрицании только что сказанного, и в этом они находят особое удовольствие.
УМ
Подпольный человек считает себя самым образованным и умным человеком:
«…я умнее всех, которые меня окружают. (Я постоянно считал себя умнее всех,
которые меня окружают, и иногда, поверите ли, даже этого совестился. По
крайней мере, я всю жизнь смотрел как-то в сторону и никогда не мог смотреть
людям прямо в глаза)».[7;103]
«Теперь же доживаю в своем углу, дразня себя злобным и ни к чему не служащим утешением, что умный человек и не может серьезно чем-нибудь сделаться, а делается чем-нибудь только дурак. Да-с, умный человек девятнадцатого столетия должен и нравственно обязан быть существом по преимуществу бесхарактерным; человек же с характером, деятель, - существом по преимуществу ограниченным».[7;100]
Герман Карлович, вынужденный, в отличие от «подпольного человека», ходить на работу, общаться с другими людьми, которые были ему ненавистны (быть деятелем), он, видимо, тоже мечтал обрести свое подполье. Он тоже считает себя умным человеком: «С конца четырнадцатого до середины девятнадцатого года я прочел тысяча восемнадцать книг, - вел счет».[15;333] «Один умный латыш, которого я знавал в девятнадцатом году в Москвe, сказал мнe однажды, что беспричинная задумчивость, иногда обволакивающая меня, признак того, что я кончу в сумасшедшем домe»[15;336]. Все, что его интересует в жизни – это он сам, а реальность, которая его окружала, не устраивала его, и поэтому ложь стала сущностью его натуры. Считая себя творцом своей собственной судьбы, Герман Карлович с самого детства перекраивал реальность, как ему вздумается: «Лгал я с упоением, самозабвенно, наслаждаясь той новой жизненной гармонией, которую создавал. Я никогда не воровал персиков из теплиц лужского помeщика, у которого мой отец служил в управляющих, никогда не хоронил живьем кошек, никогда не выворачивал рук болeе слабым сверстникам, но сочинял тайно стихи и длинные истории, ужасно и непоправимо, и совершенно зря порочившие честь знакомых, - но этих историй я не записывал и никому о них не говорил. Дня не проходило, чтобы я не налгал».[15;359]
Подпольный человек, ненавидящий существуюшую реальность, как только представилась возможность (наследство), порвал со всем миром, так как этот мир «нормальных» людей не принимал его. Сидя в своем подполье, создавал собственный мир: «Сам себе приключения выдумывал и жизнь сочинял, чтоб хоть как-нибудь да пожить». Герман Карлович, живя с женой, постоянно и ей лгал про свое прошлое, иногда не понимая свое пристрастие к «ненасытной, кропотливой лжи» [15;361],благо жена быстро все забывала. Не есть ли это стремление спрятаться, уйти в подполье? Этим можно объяснить и его ненависть к зеркалам. «Вот я напишу опять это слово. Олакрез. Зеркало. И ничего не случилось. Зеркало, зеркало, зеркало. Сколько угодно, - не боюсь. Зеркало. Смотрeться в зеркало».[15;345] Ведь он даже бриться перестал, чтобы избавиться в своей комнате от зеркала. Что он там боялся увидеть? Собственное лицо, а за ним пустоту? В течение нескольких лет еженощно Германа Карловича посещает один и тот же кошмар – "будто нахожусь в длинном коридоре, в глубине – дверь, - и страстно хочу, не смею, но наконец решаюсь к ней подойти и ее отворить; отворив ее, я со стоном просыпаюсь, ибо за дверью оказывается нечто невообразимо страшное, а именно: совершенно пустая - голая, заново выбеленная комната, - больше ничего, но это было так ужасно, что невозможно было выдержать" [15;360] Как похожа эта комната на каморку подпольного человека или на комнатушку Раскольникова! Но самое страшное для героя – пустота…
«Я слишком привык смотрeть на себя со стороны, быть собственным натурщиком - вот почему мой слог лишен благодатного духа непосредственности. Никак не удается мнe вернуться в свою оболочку и по-старому расположиться в самом себe, - такой там беспорядок: мебель переставлена, лампочка перегорeла, прошлое мое разорвано на клочки».[15;343] А, может быть, мысль убить своего двойника, взять его фамилию, зажить где-нибудь с женой, которая приедет к нему, «в тихом живописном мeстe», часами сидеть «в миртовом садикe, откуда вид на сапфирный залив далеко внизу»,это доведенное до логического конца подполье, и есть попытка вернуться к самому себе? Заметим, что Феликс, двойник, ненавидел все, что связано с театром, кинематографом, в общем, все, что связано с иллюзорным, ненастоящим. И может, зажив его жизнью, Герман Карлович надеется, наконец, обрести реальность.
ЛЮБОВЬ
Отношение к любви у подпольного человека связано с желанием властвовать: «Я и полюбить уж не мог, потому что, повторяю, любить у меня - значило тиранствовать и нравственно превосходствовать. Я всю жизнь не мог даже представить себе иной любви и до того дошел, что иногда теперь думаю, что любовь-то и заключается в добровольно дарованном от любимого предмета прав над ним тиранствовать. Я и в мечтах своих подпольных иначе и не представлял себе любви, как борьбою, начинал ее всегда с ненависти и кончал нравственным покорением, а потом уж и представить себе не мог, что делать с покоренным предметом»[7; 176] Герман Карлович, в отличие от подпольного человека, – примерный семьянин, любящий свою жену Лиду. По его замыслу, после совершенного им убийства самого себя, он опять женится на «вдовушке», и они заживут счастливо. Но он считает ее глупой, неряшливой, несобранной женщиной. Его раздражают дешевые «изданьица», которые она читает, безвкусица, с которой она одевается, манера везде разбрасывать вещи, «…в хозяйствe она не понимала ни аза, гостей принимала ужасно, к чаю почему-то подавалась в вазочкe наломанная на кусочки плитка молочного шоколада, как в бeдной провинциальной семьe».[15;347] И когда он сам себе задавал с недоумением вопрос, почему он, собственно, ее любит, отвечал – за ее любовь к нему. «Я был для нее идеалом мужчины: умница, смeльчак Ее любовь ко мнe почти выступала за ту черту, которая опредeляла всe ее другие чувства… Любила она меня без оговорок и без оглядок, с какой-то естественной преданностью…». [15;347] То есть Герман Карлович мог жить рядом только с такой женщиной, которую считал бесконечно ниже себя, и которая была ему безраздельно предана, с которой он мог постоянно лелеять в душе своей чувство собственного превосходства. У Достоевского герой встречает публичную женщину Лизу (кстати, Лиза – Лида…), которая пришла к нему в дом, готовая отдать за него жизнь, угадав его страдания, но он никогда не мог бы жить с ней, так как ощущал ее бесконечное превосходство над собой. И он унизил ее еще раз, оскорбил, на этом они расстались. Так что можно сказать, что в своем отношении к любви герои очень схожи.
ШАРЖ
В романе «Отчаяние» есть такие места, где герой напрямую высмеивает писательский стиль Достоевского. Описывая разговор с Феликсом, двойником, уговаривая его согласиться на предлагаемую работу, испытывая раздражение по поводу несговорчивости жертвы, Герман Карлович восклицает: "Что-то уж слишком литературен этот наш разговор, смахивает на застеночные беседы в бутафорских кабаках имени Достоевского; еще немного, и появится "сударь", даже в квадрате: "сударь-с" - знакомый взволнованный говорок: "и уже непременно, непременно…", а там и весь мистический гарнир нашего отечественного Пинкертона". [15;386] Герой злится на малейший намек в себе чувств, похожих на страдания, сентиментальность, раскаяние. Когда герой вновь и вновь прокручивает события своего преступления, он говорит: «Ужасная вещь - повышенное воображение. Вполнe понятно, что человeк, как я, надeленный такой обостренной чувствительностью, мучим пустяками, - отражением в темном стеклe, собственной тeнью, павшей убитой к его ногам, унд зо вайтер. Стоп, господа, - поднимаю огромную бeлую ладонь, как полицейский, стоп! Никаких, господа, сочувственных вздохов. Стоп, жалость. Я не принимаю вашего соболeзнования, - а среди вас, навeрное, найдутся такие, что пожалeют меня, - непонятого поэта. "Дым, туман, струна дрожит в туманe". Это не стишок, это из романа Достоевского "Кровь и Слюни". Пардон, "Шульд унд Зюне". О каком-либо раскаянии не может быть никакой рeчи, - художник не чувствует раскаяния, даже если его произведения не понимают».[15;440] Этим намеком на Раскольникова и роман «Преступление и наказание» герой хочет подчеркнуть, что не верит в раскаяние, что эти чувства не достойны его, что он находится над ними, что его отчаяние возникло вовсе не от этого, а от чудовищной ошибки, которую он допустил, совершая убийство. А в финале, обнаружив, что его книга не имеет названия, Герман Карлович, в поисках вариантов, наталкивается и на классические образцы. «Записки…"? Но это ужасно банально и скучно. "Двойник"? Но это уже имеется» [15;456]
Именно эти места в романе позволяют многим критикам говорить, что роман «Отчаяние» - это пародия на Достоевского, и каждый по-своему объясняет это негативное отношение Германа Карловича к своему гениальному предшественнику. Например, Анастасьев считает, что Набоков, вложив в уста героя столь убийственную критику, хочет подчеркнуть, что все это комикования. Перевертыши и параллели - «…это – зримое свидетельство превращения духа и ценностей, некогда значимых и старой литературой защищенных, а нынче оставивших на своем месте пустоту выбеленной комнаты. Исчезли не только идеалы – даже переживаний не осталось».[1; 127] В свою очередь, Воложин, считает, что «…намеки на "Записки из подполья" оказываются не шаржированием Достоевского Германом и Набоковым, а всего лишь германовской потугой сравниться в силе переживания с неудачником парадоксалистом».[5;8]
Наверное, каждый из критиков в чем-то прав. Отношение к Достоевскому у Набокова было сложным и неоднозначным – и это его право. Просто Набоков – прежде всего гениальный стилист, а Достоевский – исследователь человеческой души. Но кто скажет, что Набоков не занимался человеческой душой? Почему же его романы так восхищают? И еще нам кажется, что роман Набокова «Отчаяние» нельзя воспринимать впрямую, как повествование о человеке, задумавшем убить своего двойника и выдать его за себя. Сама ситуация не реальна и в жизни случиться не может. Его надо воспринимать как игру, как притчу (как, впрочем, и «Записки из подполья» Достоевского). Сам Набоков в своем исследовании о Гоголе говорил, что «…произведения Гоголя, как и всякая великая литература, - это феномен языка, а не идей". Но что бы там ни говорили об отношении Набокова к Достоевскому, его можно вычитать в том же стихотворении Набокова «Достоевский»:
Тоскуя в мире, как в аду,
уродлив, судорожно-светел,
в своем пророческом бреду
он век наш бедственный наметил.[16;94]
Отношение к людям
Отношение к окружающим как у героя «Записок…», так и у Германа Карловича основано на эгоцентризме, неоспоримом ощущении собственного превосходства. Подпольный человек постоянно пытается доказать окружающим свое превосходство, но натыкается на унижение, насмешки и непонимание. Он вспоминает свои «каторжные школьные годы», как его унижали все ученики и преподаватели, ему пришлось стать «самым первым», но и это не помогло. «Я ненавидел их ужасно, хотя, пожалуй, был их же хуже. Они мне тем же платили и не скрывали своего ко мне омерзения. Но я уже не желал их любви; напротив, я постоянно жаждал их унижения. Чтоб избавить себя от их насмешек, я нарочно начал как можно лучше учиться и пробился в число самых первых.» [7;139] Герман ему не уступал: «В школe мнe ставили за русское сочинение неизмeнный кол, оттого что я по-своему пересказывал дeйствия наших классических героев: так, в моей передачe "Выстрeла" Сильвио наповал без лишних слов убивал любителя черешен и с ним - фабулу, которую я впрочем знал отлично. У меня завелся револьвер, я мeлом рисовал на осиновых стволах в лeсу кричащие бeлые рожи и дeловито расстрeливал их». [15;359]. Через весь роман прослеживается презрительное отношение главного героя к Ардалиону, двоюродному брату Лиды: «Он был в заплатанном, испачканном краской малярском балахонe почти до пят. Снял его. Внизу были кальсоны, - больше ничего. Я ненавижу неряшливость и нечистоплотность. Ей Богу, Феликс был как-то чище его. Ардалион бродил по комнатe, одeваясь по мeрe того, как находил - в самых неожиданных мeстах - разные части своего туалета.» Претит Герману Карловичу и претензия Ардалиона на причастность к искусству. Он никому не отдаст право называться настоящим художником. «…довольно, довольно о шутe Ардалионe! Послeдний мазок на его портрет наложен, послeдним движением кисти я наискось в углу подписал его. Он получше будет той подкрашенной дохлятины, которую этот шут сотворил из моей физиономии. Баста! Он хорош, господа» [15;460] Ни одного человека вокруг он не ставит даже близко себе. «Вышло великолeпно. Таких людей, как Орловиус, весьма легко провести, ибо порядочность плюс сентиментальность как раз равняется глупости. Готовый всякому сочувствовать, он не только стал тотчас на сторону благородного любящего мужа, когда я оклеветал мою примeрную жену, но еще рeшил про себя, что сам кое-что замeтил, "наблюдал", - как он выразился. Мнe было бы презанятно узнать, что этот подслeповатый осел мог замeтить в наших безоблачных отношениях. Да, вышло великолeпно. Я был доволен.» [15;413]
Выводы
Глядя на подпольного человека Достоевского, мы видим, что, несмотря на его интеллект, он эгоцентричен, чрезвычайно замкнут на себе. Он привык быть униженным, он жаждет унижения, уходя от него в «подполье». Продолжающая расти в рефлексии расплывчатость понятий добра и зла вызывает у «парадоксалиста» душевные муки, доводящие его до отчаяния, до самоказни, до самооболгания. Осознавая лучшее, он не стремится к нему, считая его недостижимым, все больше замыкаясь в себе и отрываясь от окружающих. Но при всей безысходности чувствуется надежда на изменение героя. Герой Достоевского оказался способным осознать, что есть светлые идеалы. А если понимает, значит, есть надежда на то, что он выйдет из «подполья». А Герман Карлович из своей жизни делает спектакль. «Высшая мечта автора: превратить читателя в зрителя…»[15;342] Он создает текст романа не на бумаге, а в жизни, и жизнь его – игра, роман, т.е. выдумка, «произведение искусства». Подпольный человек – страдающая душа, которая ценой невероятных усилий пытается осуществить собственную свободу, а для Германа Карловича его жизнь – роман, который читатель должен прочитать, а зритель - увидеть. А значит Герман Карлович - не «подпольный человек» в том смысле, какой вкладывал в это понятие Достоевский. Наша версия не подтвердилась.
Список литературы
Анастасьев Н.А. Феномен Набокова. – М. : Сов. писатель, 1992
Бельтраме Ф. О парадоксальном мышлении «подпольного человека», Достоевский. Материалы и исследования. Т. 18. - СПб.: Наука, 2007, с. 135-142 http://ec-dejavu.net/n/Notes_from_underground.html
Бердяев Н.А. Откровение о человеке в творчестве Достоевского / http://www.repetitor.org/materials/dostoevsky2.html
Бердяев Н.А.Проблема свободы в философии Достоевского http://revolution.allbest.ru/literature/00072275_0.html
Воложин С. Набоков. Отчаяние. Художственный смысл./ http://art-otkrytie.narod.ru/nabokov2.htm
Долинин А. Набоков, Достоевский и достоевщина / http://magazines.russ.ru/slo/2001/1/dol.html
Достоевский Ф.М. Записки из подполья. / Ф.М. Достоевский. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Т. 5. - Ленинград: Наука, 1973 г.
Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 15 томах. Объяснения и показания Ф. M. Достоевского по делу петрашевцев (объяснение Ф. M. Достоевского) / http://www.rvb.ru/dostoevski/01text/vol12/03annex/126.htm
Достоевский Ф.М. Преступление и наказание / Ф. М. Достоевский. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1957.
Злочевская А. Достоевский и Набоков /А. Злочевская. - М.: Достоевский и мировая культура. 1996. № 7. С. 72–95.
Мельников Г.Н. Предисловие / http://lib.rus.ec/b/162530/read
Михайловский Н.К. Жестокий талант (Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского. Томы II и III. СПб. (1882) Источник: Михайловский Н.К. Литературно-критические статьи. - М., 1957. Html-версия - В. Есаулов, июнь 2007. Исходный PDF-файл здесь: http://smalt.karelia.ru/~filolog/pdf2/fmdosmih.pdf
Набоков В.В. Лекции по русской литературе / http://www.burnlib.com/x/vladimir-nabokov-lekcsii-po-russkoiy-literature
Набоков В.В. Николай Гоголь / В.В. Набоков. Собрание сочинений американского периода в пяти томах. Николай Гоголь. – СПб. : «Симпозиум», 1997
Набоков В.В. Отчаяние / В.В. Набоков. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. – М. : «Правда», 1990.
Набоков В.В. Стихотворения и поэмы / В. В. Набоков. – М.: «Современник», 1991.
Наседкин Н. Н. Подпольный человек Достоевского как человек / http://www.booksite.ru/fulltext/dos/toj/evs/kii/dostojevskii_f/sbor_stat/37.htm
Переверзев В. Ф. Творчество Достоевского / http://www.ljpoisk.ru/archive/6458495.html
Померанц Г.С. Окрытость бездне. Встречи с Достоевским / http://www.belousenko.com/books/pomerants/pomerants_bezdna.pdf
Шадурский В. В. Интертекст русской классики в прозе Владимира Набокова / http://window.edu.ru/window/library?p_rid=48200
Шестов Л. Преодоление самоочевидностей / Л. Шестов. Сочинения в 2-х томах. Т. 2. – М.: Наука, 1993.
18
719
84 078 
