Комплексный анализ текста (для 6-8 классов)
Евгений Иванович Носов — советский писатель, мастер «деревенской» и военной прозы. Его рассказы отличаются глубиной содержания, яркостью художественных образов, вниманием к деталям и вниманием к темам природы, детства, войны, становления личности и межчеловеческих отношений.
Тридцать зёрен
(История о синичке, которая прилетела зимой к окну героя. Носов поднимает проблему назначения человека на земле и в философской форме передаёт свои размышления о том, кто такой человек и чем он занимается).
Ночью на мокрые деревья упал снег, согнул ветви своей рыхлой сырой тяжестью, а потом его схватило морозцем, и снег теперь держался на ветках крепко, будто засахаренная вата.
Прилетела синичка, попробовала расковырять намерзь. Но снег был тверд, и она озабоченно поглядела по сторонам, словно спрашивая: «Как же теперь быть?»
Я отворил форточку, положил на обе перекладины двойных рам линейку, закрепил ее кнопками и через каждый сантиметр расставил конопляные зерна. Первое зернышко оказалось в саду, зернышко под номером тридцать — в моей комнате.
Синичка все видела, но долго не решалась слететь на окно. Наконец она схватила первую коноплинку и унесла ее на ветку. Расклевав твердую скорлупку, она выщипала ядро.
Всё обошлось благополучно. Тогда синичка, улучив момент, подобрала зернышко номер два…
Я сидел за столом, работал и время от времени поглядывал на синичку. А она, все еще робея и тревожно заглядывая в глубину форточки, сантиметр за сантиметром приближалась по линейке, на которой была отмеряна ее судьба.
— Можно, я склюю еще одно зернышко? Одно-единственное?
И синичка, пугаясь шума своих собственных крыльев, улетела с коноплинкой на дерево.
— Ну, пожалуйста, еще одно. Ладно?
Наконец осталось последнее зерно. Оно лежало на саном кончике линейки. Зернышко казалось таким далеким, и идти за ним так боязно!
Синичка, приседая и настораживая крылья, прокралась в самый конец линейки и оказалась в моей комнате. С боязливым любопытством вглядывалась она в неведомый мир. Ее особенно поразили живые зеленые цветы и совсем летнее тепло, которое овевало озябшие лапки.
— Ты здесь живешь?
— Да.
— А почему здесь нет снега?
Вместо ответа я повернул выключатель. Под потолком ярко вспыхнула электрическая лампочка.
— Где ты взял кусочек солнца? А это что?
— Это? Книги.
— Что такое книги?
— Они научили зажигать это солнце, сажать эти цветы и те деревья, по которым ты прыгаешь, и многому другому. И еще научили насыпать тебе конопляных зернышек.
— Это очень хорошо. А ты совсем не страшный. Кто ты?
— Я — Человек.
— Что такое Человек?
Объяснить это маленькой глупой синичке было очень трудно.
— Видишь нитку? Она привязана к форточке…
Синичка испуганно оглянулась.
— Не бойся. Я этого не сделаю. Это и называется у нас — Человек.
— А можно мне съесть это последнее зернышко?
— Да, конечно! Я хочу, чтобы ты прилетала ко мне каждый день. Ты будешь навещать меня, а я буду работать. Это помогает Человеку хорошо работать. Согласна?
— Согласна. А что такое работать?
— Видишь ли, это такая обязанность каждого человека. Без нее нельзя. Все люди должны что-нибудь делать. Этим они помогают друг другу.
— А чем ты помогаешь людям?
— Я хочу написать книгу. Такую книгу, чтобы каждый, кто прочитает ее, положил бы на своем окне по тридцать конопляных зерен…
Но, кажется, синичка совсем не слушает меня. Обхватив лапками семечко, она неторопливо расклевывает его на кончике линейки.
Задания для анализа текста.
Определение темы и основной мысли (идеи) текста. Тема — это то, о чём повествуется в тексте, а идея — ответ на вопрос, ради чего автор создал это произведение, какую мысль он хотел донести до читателя.
Анализ заглавия. Если текст имеет заголовок, нужно объяснить его смысл: отражает ли он тему или основную мысль, является ли метафорическим.
Определение стиля речи. Нужно указать, к какому стилю относится текст (научный, официально - деловой, художественный, публицистический, разговорный), и аргументировать своё мнение.
Определение типа речи. Это может быть описание (изображение статических картин, предметов, явлений), повествование (передача динамики событий) или рассуждение (цепь умозаключений, доказательство, тезис).
Анализ изобразительных средств языка. Найти средства выразительности в тексте и объяснить их функцию.
Рассказ о собственном мнении. Нужно сообщить, какое впечатление произвёл на читателя текст, что особенно тронуло.
Весенними тропами
(Основная идея рассказа Евгения Носова «Весенними тропами» — пробуждение природы и любовь к родному краю, которая проявляется особенно ярко в пору весеннего обновления.
Ключевые смысловые акценты:
Весна как символ возрождения. Автор показывает весну не просто как время года, а как период движения, волшебства и обновления: «Весна вся в движении. Надо поспеть за нею, ничего не упустить в её чародействе». Пробуждение природы после зимней спячки воспринимается как возрождение жизни, наполненное радостью и ожиданием.
Радость от простых явлений природы. Носов обращает внимание на мелочи, которые обычно остаются незамеченными: пение синицы («Ци‑пи! Ци‑пи! Не спи! Не спи!»), таяние снега, первые цветы, журчание ручейков. Через эти детали автор передаёт своё трепетное отношение к окружающему миру.
Любовь к малой родине. Писатель подчёркивает, что даже скромные, неприметные на первый взгляд места могут быть прекрасными, если они родные. Он учит видеть красоту в привычных пейзажах, ценить свою землю в любое время года.
Задача художника -передать красоту мира. В тексте затрагивается тема сложности передачи ощущений: как донести до других всю полноту впечатлений от весны, не «расплескать» её очарование? Это размышление о роли творчества — попытаться запечатлеть неуловимое: ароматы, звуки, настроение.
Единство человека и природы. Герой не просто наблюдает за весной — он активно включается в её ритм: берёт фотоаппарат, болотные сапоги, отправляется навстречу обновлению вместе со своим псом Трубачом. Это подчёркивает неразрывную связь человека с окружающим миром.
Итоговый вывод: Евгений Носов через образы весенней природы доносит до читателя простую, но важную мысль — нужно уметь видеть и ценить красоту родного края, радоваться каждому проявлению жизни и чувствовать свою причастность к чудесному процессу обновления мира).
Не знаю, как в других краях, а в нашей стороне зима нынче не по совести застоялась. Уж и марту конец, а она и не думает раскланиваться. Разлеглась по полям свежей наметью, пушит инеем продрогшие леса, на окнах занавески из тонкой изморози развешивает, а узоры на тех занавесках все еловыми лапами да можжевеловыми ветками.
Оно, конечно, ядреная зима русскому человеку не в тягость. Любит он и крутой морозец и спорую порошу. Иной раз ввалится в сени, на шапке сугроб, борода смерзлась, аж хрустит; постучит валенком о валенок у порога, хлопнет шапкой о колено и крякнет: «Ну и метет. Носа не видно!» А у самого в глазах так и прыгают лукавинки. А спросить: чему радуется?
Но всему свой черед. В день, когда по народному поверью зима с молодой весной силой меряется, всяк тайно желает, чтобы верх весна взяла. А загостившейся зиме намекает, что-де пора и честь знать: проводы с блинами устраивают, скворечники на шестах вывесят, а на колхозной усадьбе нетерпеливый тракторист запустит мотор и, окутанный грохотом, вслушивается во что-то, а у самого в глазах тоже удаль да лукавство.
И я все с большим нетерпением ожидаю перелома в природе: когда, наконец, всполошится все вокруг от хмельной радости обновления?
Но слышно: опять синица в окно кормушкой стучит. Значит, ночью снег выпал, все прикрыл, нечем птахе поживиться. Под вечер снова черемуха веткой по стеклу скребет. И как только она царапнет, тотчас чайник на плите заскулит тоскливо, по-щенячьи. Я по этим своим приметам и узнаю: опять вьюжит.
Зима надломилась лишь спустя несколько дней после равноденствия. Вдруг с юга потянуло влажным теплом, отпотели окна в доме, и по стеклу, прокладывая путь сквозь матовую морось, побежала робкая струйка. С нее все и началось.
В тот день меня разбудила синица. Она сидела на ветке черемухи у окна и торопливо и возбужденно звала меня: «Ци-ци-пи, ци-ци-пи, ци-ци-пи! Что ты спишь? Что ты спишь? Что ты спишь?»
Я выглянул в окно и зажмурился от яркости огромного многоярусного облака, повисшего среди начисто выметенного неба. Оно было соткано из солнечного сияния и нетронутой белизны, и казалось, что сама весна прилетела на этом белом чуде. А синица все раскачивалась на ветке и неистово и громко, так что звоном в ушах отдавалось, выкрикивала радостное: «Ци-пи! Ци-пи! Не спи! Не спи!»
Я и без нее знаю, что теперь спать не приходится. Весна вся в движении. Надо поспеть за нею, ничего не упустить в ее чародействе.
Зарядил фотоаппарат, вытащил из ящика болотные сапоги. Трубач увидел сапоги, вскочил с подстилки, запрыгал, застучал хвостом по стульям. Он давно ожидал, когда я, наконец, начну собираться.
— Идем, дружище, весну встречать.
Трубач понимающе тявкнул густым, сочным баском, и в буфете зазвенела посуда.
После многодневной осады весна ворвалась в город и вела жаркие уличные бои. Рушились, подточенные солнцем, снежные валы и крепости, воздвигнутые ребятишками, в лужах терпели бедствие бумажные флотилии, дымились очищенные от снега крыши; невесть когда появившиеся грачи, словно минеры, озабоченно прощупывали длинными белыми носами побуревшие дороги.
Зима отступила в сады, укрылась за сараями и заборами и только по ночам осмеливалась на вылазки, перехватывала морозцем ручьи, эти неутомимые связные весны.
Город полнился ярмарочным гамом. Одержимо, разноголосо дудели автомашины, наверно оттого, что улицы полны народу. Под всеми крышами барабанила капель, во всех дворах звенели детские голоса, а над домами и дворами, над улицами и перекрестками выписывали головокружительные виражи горластые грачи.
Среди всей этой весенней суматохи слышно, как на той стороне улицы, у ворот промысловой кооперации, толстенький, хрустящий хромом Степан Степаныч посылал своего сторожа разорять грачиные гнезда.
— Экий ты, Афанасий, раскоряка: на дерево не можешь залезть.
— Не могу, Степан Степаныч, головокружение.
— А ты пей поменьше.
— У меня это сроду.
— Как же ты тогда в пожарных служил?
— Так и служил. При бочках. Лазить не приходилось.
Степан Степаныч плюнул и скрылся в воротах, а сторож, завидев меня, давнишнего знакомого, перебрался через полные воды и битого льда колеи на мою сторону и попросил табачку для, как он выразился, успокоения досады.
— Ну и дела,— покрутил головой Афанасий.— Пристал: лезь на дерево, да и все тут. Оно слазить не хитро. Да за что птицу-то обижать? Говорит, заседать мешают. В самые окна целый день кричат. А ты заседай поменьше. Нос не в бумагу, а в дело суй. Так-то оно лучше будет…
За городом уже пестро от проталин. Чернели гребни прошлогодней пахоты, бурели пролысины старой травы. Солнце плавило остатки снега, и воздух звенел от стеклянного шороха бессчетного множества подтаивавших льдинок, от стекающей капля за каплей где-то в тайниках сугробов талой воды.
Поднял фотоаппарат, но тут же опустил его. Не взять, не донести все это весеннее брожение. Мертвая машина. Нет в ней души. В рамке видоискателя всего лишь однообразное поле, даже глазу остановиться не на чем. Напечатаешь такой снимок, и все пожмут плечами: «Стоило из-за него лазить по этакой грязище?»
Чтобы выкроить пейзаж, я зашагал к лесу, к реке.
Долго лазил по зарослям и береговым обрывам. Снимал лесные дороги, полные талой воды, просыхающие песчаные отмели, по-летнему зеленые сосны на берегу разлившейся реки. Но вскоре снова пришлось опустить аппарат. Потому что вдруг откуда-то накатилась сизая туча, накрыла солнце. В лесу пропали тени от деревьев, вода в реке стала черной. Повалил снег — мохнатые обильные хлопья.
Я стоял на береговом обрыве. Мир сузился до нескольких шагов. И весь этот мир — белый мятущийся рой над черной бездной. Снежинки кружились, стремясь не упасть, хоть сколько-нибудь продержаться, отдалить мгновение гибели. Но, обессиленные, покорно падали в недвижную воду, а из глубины омута им навстречу летели такие же, безошибочно находили в хороводе свою пару и у грани воды и неба сливались воедино, чтобы затем исчезнуть навсегда…
Разве можно одним нажатием пальца запечатлеть такое?
…В кустах послышался отрывистый лай Трубача. Я поспешил на голос. На краю открывшейся поляны у костерка на корточках сидел человек.. Шапка и плечи запорошены снегом, руки зябко простерты над огнем. В нескольких шагах под деревом стоял подрамник с неоконченным этюдом — рыжий дуб на краю опушки.
— Не помешал?
— Нет. Пожалуйста.
— Холодно работать,— посочувствовал я.
— Холодновато,— передернул плечами художник.— Руки зябнут. Но что поделаешь? Искусство, как говорится, требует жертв. А тут еще откуда-то снег взялся. Приходится вот пережидать.
Я притащил сухую валежину, поломал и положил в костер. Огонь быстро набрал силу. Снежинки уже не осмеливались садиться на самые угли.
— Удивительное это время — март,— сказал художник, потирая над огнем одна о другую длиннопалые, выпачканные красками руки.— Голые деревья, голые поля, лужи и грязь на дорогах. Но встанешь утром, а на стене — зайчик. И улыбаешься, как школьник. А потом собираешь краски, кисти и шлепаешь куда глаза глядят — по грязи, по лужам. Черт знает что такое! Взрослый человек!
Снегопад внезапно прекратился. По запорошенной поляне промчалась синяя тень убегающей тучи, и снова все вокруг засияло молодо и радостно. Дуб, облюбованный художником, ярко вспыхнул на солнце бронзовыми вихрами перезимовавшей листвы и отбросил от себя длинную тень через всю поляну к ногам двух обнявшихся молодых березок на другом ее конце.
— Вот и солнце! — обрадовался живописец и поспешил к холсту.
Он работал сосредоточенно и быстро, будто боялся, что внезапное ненастье может снова погасить краски. Сидя у огня, я следил, как постепенно, после точных и неуловимых мазков кистью, оживал и от ветки к ветке зажигался солнечным светом лесной великан.
— Здорово у вас получается! — не удержался я.
Художник обернулся на мои слова и, усмехнувшись, поморщился.
— Я вот понесу холст домой, а по дороге тоже будут восхищаться: «Как живописно! Смотрите, какая прелесть! Неужели у нас есть такие места?» Но никому и невдомек, что я несу букет без запаха. Самое главное — аромат не сумел унести с собой. Он остался здесь, в лесу. А вы говорите, получается… Черта с два! Вот если бы принести горсть лесного тумана или сберечь хоть одну снежинку и показать людям — это было бы действительно здорово!
Вот в чем вся закавыка искусства: донести, не расплескать. Но попробуй донеси! Вот он, шельмец, журчит в кустах. Там и ручеек-то — кружка воды. Но шуму — на весь лес. То он в корнях запутался, жужжит как шмель, то где-то промытым ледяным коридором, всплескиваясь, мчится, то опять сердится на завалах, а с обрыва в реку стекает по корням подмытого дерева, рассыпается на множество струй, и отдает в тишине хрустальным звоном каждая упавшая с высоты капля. Попробуй изобрази. И все же надо добиваться. Ведь можно, я знаю. Могли же Левитан, Васильев, Шишкин…
Все это художник говорил, топчась у этюда. При этом он то делал быстрые короткие удары кистью, то, отступив на шаг-другой, внимательно вглядывался в работу, то, заменив кисть и набрав на палитре нужную краску, снова склонялся над холстом.
«В грязь, в слякоть — за горсть тумана, за песню жаворонка! А ведь нам, литераторам, подчас не хватает этой простой незаметной жертвы для искусства»,— думал я, разглядывая его мокрые ботинки. Мы часто стараемся написать так, чтобы не замочить башмаков. И цветы у нас тоже бывают без запаха — бумажные. И у нас ведь та же закавыка — донести, не расплескать. А вокруг столько хорошего на нашей просторной земле!
Наконец подрамник был поставлен к дереву и повернут написанным к стволу. Мы засобирались домой.
Лесная дорога местами совсем превратилась в реку, и мы с трудом пробирались по мокрому зернистому снегу на обочине. В поле тоже заметно умножились проталины. По низинам то здесь, то там осколками зеркала блестели озерки талой воды. А в оврагах уже в открытую клокотали потоки.
Трубач радостно рыскал по проталинам и с одной из них спугнул жаворонка. Тот взмыл вверх и вдруг повис над озадаченной собакой, как на нитке. Потом сыпнул на землю, на меня, на моего спутника веселой трелью и, трепеща крыльями, стал подниматься короткими взлетами, будто по степеням невидимой лестницы, все выше и выше. Вот он совсем потерялся из виду, растворился в лучезарной голубизне. И только серебряный звон песенки плыл над пробуждающейся землей.
Как донести, не расплескать все это и рассказать о весне, поре великого обновления?
Задания для анализа текста.
Определение темы и основной мысли (идеи) текста. Тема — это то, о чём повествуется в тексте, а идея — ответ на вопрос, ради чего автор создал это произведение, какую мысль он хотел донести до читателя.
Анализ заглавия. Если текст имеет заголовок, нужно объяснить его смысл: отражает ли он тему или основную мысль, является ли метафорическим.
Определение стиля речи. Нужно указать, к какому стилю относится текст (научный, официально - деловой, художественный, публицистический, разговорный), и аргументировать своё мнение.
Определение типа речи. Это может быть описание (изображение статических картин, предметов, явлений), повествование (передача динамики событий) или рассуждение (цепь умозаключений, доказательство, тезис).
Анализ изобразительных средств языка. Найти средства выразительности в тексте и объяснить их функцию.
Рассказ о собственном мнении. Нужно сообщить, какое впечатление произвёл на читателя текст, что особенно тронуло.
Дымит черёмуха
(Основная мысль рассказа Евгения Носова «Дымит черёмуха» связана с восприятием
красоты природы и её влиянием на внутренний мир человека, а также с идеей
человеческой щедрости и стремления делиться радостью.
Рассказ утверждает, что истинная ценность красоты — в её способности объединять и вдохновлять. Черёмуха «дымится» — дарит свою красоту безвозмездно. Человек, в свою очередь, должен научиться не просто созерцать, но и делиться этой радостью, превращая мимолётное впечатление в акт доброты. Через простой поступок — дарение цветов — Носов раскрывает идею гармонии между человеком и природой, а также важности душевной щедрости в повседневной жизни).
На опушке пестро рассыпалось стадо, коровы шумно обрывают сочную траву, морды у них по самые глаза забрызганы росой.
У меня вышли все спички, и я ищу глазами пастуха. По ту сторону поляны, сквозь листву старой ветлы, пробивается дым. Тянет горьковато-пряным коричневым ароматом: видно, пастухи набросали в костер веток черемухи — от комаров.
Бреду через росную траву прямо на белый дым. Трава все выше. Поднимаю отвороты рыбачьих сапог. Под ногами хлюпает вода, хрустит ломкий аир. Впереди теперь видна лишь верхушка старого дерева.
По вот выбираюсь из болотистых зарослей. Ищу то место, где пастухи разложили костер. Нет! И вдруг останавливаюсь изумленный: под раскидистой ветлой, запутавшись в ее плакучих листьях, белым облаком дымится черемуха!
Еще вчера проходил этой опушкой. Лес стоял вокруг темный, и на его ровном зеленом фоне было далеко видно каждую промелькнувшую бабочку. Значит, зацвела черемуха сегодня на рассвете!
Сбрасываю рюкзак и жадно ломаю белопенные ветки. Черемуха отдергивает их, брызжет в лицо росой, но отдает себя охотно: ветки ломаются легко, с сочным хрустом. Видно, ей и самой не хочется просто так отцвести и осыпаться никем не замеченной.
Вот ведь как странно устроен человек! Сначала наломает черемухи, а потом уж думает, что с нею делать. Мне она не нужна. Дома под окном растет большой куст, и теперь он тоже распустился на рассвете.
Но ведь не бросать же цветы под деревом!
И вдруг приходит решение: подарю черемуху первому человеку, которого встречу! Эта мысль занимает: кто попадется на дороге? Что за человек?
Тропинка петляет густой чащобой, вытягивается вдоль просеки, перебегает поляну. Справа и слева, согретый солнцем, все больше дымится лес, окутываясь горьковато-пряным коричным ароматом.
Меж поредевших деревьев проступает соломенная кровля. Спускаюсь к мелководному ручью, что бежит по краю огородов. Подоткнув подол длинной юбки, старуха полощет белье на мельничном жернове. Через плоский камень тонко и светло бежит вода, рассекаясь о босые ноги на две крученые струи.
Старуха выпрямляется и подслеповато смотрит в мою сторону.
Мне почему-то становится жаль отдавать букет: мечтал-то встретить девушку!
Я поправляю растрепавшиеся ветки и несмело протягиваю старухе.
— Вот вам, мать, весенний подарок!
Старуха испуганно глядит на меня. В сине-желтых худых руках мокрая детская рубашонка.
— Берите! Берите! — ободряю я.— Только что зацвела.
Наконец старуха поняла. В ее тусклых блекло-зеленых глазах, похожих на выжатые виноградины, я улавливаю едва приметную искорку радости — той женской радости, которая когда-то заставила бы смущенно порозоветь ее щеки и опустить глаза.
— Спасибо, родимый,— говорит она.— Только мне, старой, зачем это? Подари кому помоложе!
Старуха наклоняется к ручью и начинает плашмя шлепать о воду рубашонкой.
Я нерешительно топчусь около. Потом перехожу вброд на ту сторону и выбираюсь на дорогу.
Только теперь на соседнем косогоре я замечаю две фигурки, склонившиеся над какими-то раскрытыми ящичками. Клетчатая рубашка и пестрое платье далеко видны на серебристом ковре молодой полыни. Я взбираюсь на пригорок и теперь отчетливо вижу этюдники с приколотыми кусками картона. Парень и девушка увлеченно пишут этюды. Я неслышно подхожу к ним сзади.
— Гаси, пожалуйста, краски! — парень поворачивается к своей спутнице. Нельзя писать так ярко.
— Ну что я могу поделать! — растерянно опускает кисть девушка.— Ветер сушит бумагу. Не успеваю размывать.
Она пишет акварелью. На ней легкий сарафан с широким выкатом, слегка порозовевшая на солнце шея, смешная детская косичка. Одной рукой девушка держит стеклянную банку с водой. Она только что размывала небо, и вода в банке окрасилась в густую бирюзу.
— Тебе хорошо! — обижается она.— Возишь кистью сколько захочешь. Масло не вода.
Парень, сидя на корточках и поглядывая через край крышки на дальний лес, неторопливо отрабатывает подмалевок. Рядом в полыни поблескивает бутылка лимонада и надорванная пачка печенья.
На шорох брезентовой куртки девушка резко оборачивается. Она вглядывается в меня, как перепуганный молодой чирок, потом переводит взгляд на черемуху, и темные ее глаза теплеют от восхищения.
— Можно одну веточку? — не удерживается она.
— Возьмите весь букет.
— Что вы! — вспыхивает она, не спуская глаз с черемухи.— Мне только одну веточку.
Я молча кладу букет рядом с ее этюдником.
— Спасибо! — шепчет она.— Только зачем же все?.. Несите домой…
Я сбивчиво объясняю.
— Спасибо,— повторяет она радостно, берет с земли букет и зарывается лицом в душные метелки цветов.
— Сергей, посмотри, какая прелесть! Вот бы написать!
Сергей неохотно отрывается от этюдника и хмуро глядит на меня, потом на черемуху. А я радуюсь возможности постоять рядом с юностью. Мне хочется заговорить, помочь сладить с непослушными красками, даже сбегать к болотцу и зачерпнуть банкой свежей воды для акварелей.
И я говорю:
— А почему бы вам не пойти в лес? Там такие удивительные места для этюдов!
Девушка быстро взглядывает на своего спутника, и на ее незагорелой шее проступает краска смущения.
И вдруг я понимаю эту вспышку и смущаюсь сам. Понимаю, почему они остановились на этом открытом, поросшем полынью косогоре, почему пишут какой-то невзрачный пейзажик — небо, дорога и лес на дальнем плане, тот самый лес, где сегодня на рассвете расцвела черемуха.
Это их первые этюды, а может, и первая прогулка!
И еще я понимаю, что мне пора уходить.
Но я стою за их спинами, мучительно ищу слова, ищу хоть какой-нибудь повод задержаться и оттого только острее чувствую, что я здесь лишний.
Сергей, уткнувшись, молча и сосредоточенно растирает краски на палитре. При мне он не положил ни одного мазка. Она же пробует писать, но краски ложатся на бумагу непослушно, фальшиво: и небо тускнеет, и силуэт из дальнего леса становится похожим на декорацию.
Я поправляю на плече удочки и неслышно ухожу. По пути срываю молодые побеги полыни, засовываю за пазуху. Я люблю эти неприметные серебристые стебли — верные спутники дальних и нелегких дорог. Люблю, пожалуй, больше, чем черемуху. Если бы у жизни был четко определенный запах, то скорее всего от нее веяло бы тревожным и земным запахом полыни.
Оборачиваюсь и вижу, что Сергей и его юная подруга глядят мне вслед.
Задания для анализа текста.
Определение темы и основной мысли (идеи) текста. Тема — это то, о чём повествуется в тексте, а идея — ответ на вопрос, ради чего автор создал это произведение, какую мысль он хотел донести до читателя.
Анализ заглавия. Если текст имеет заголовок, нужно объяснить его смысл: отражает ли он тему или основную мысль, является ли метафорическим.
Определение стиля речи. Нужно указать, к какому стилю относится текст (научный, официально - деловой, художественный, публицистический, разговорный), и аргументировать своё мнение.
Определение типа речи. Это может быть описание (изображение статических картин, предметов, явлений), повествование (передача динамики событий) или рассуждение (цепь умозаключений, доказательство, тезис).
Анализ изобразительных средств языка. Найти средства выразительности в тексте и объяснить их функцию.
Рассказ о собственном мнении. Нужно сообщить, какое впечатление произвёл на читателя текст, что особенно тронуло.
Выписать из текста незнакомые слова, объяснить их значение с помощью словаря.
Комплексный анализ текста (для 9-11 классов)
Я иду домой…
Геннадий ПУШЕЧНИКОВ (с. Казанка Золотухинского района Курской области)
«Невозможно убежать от себя и своих проблем в горы или океан. Человек рано или поздно вернется к себе, ведь главное путешествие его жизни – это сама жизнь».
(Путешественник Фёдор Конюхов).
«…Тут – ни родных и ни знакомых,
И ни двора, и ни кола,
Но возле сгорбленного дома
Берёзка шепчет: «Я ждала».
(Курский поэт Юрий Асмолов).
Я выхожу из маршрутки, сворачиваю с асфальтовой дороги на грунтовку, главную дорогу нашей деревенской земли-матушки. Слева маленький дом-времянка, старый сгорел по неосторожности новых хозяев. Здесь когда-то жила семья больших людей, знаковых для нашего села Штевец: Преображенские Александр Ильич и Елена Алексеевна. Он – учитель начальных классов по образованию и по призванию, она – фельдшер-акушер. В послевоенное время, когда никаких роддомов и в помине не было, деточки были на свет Божий её руками приняты, повиты, к мамкиной груди приложены. Не обошла и меня эта радость явления белому свету через руки Елены Алексеевны в крещенскую, завирушную ночь.
Александр Ильич учил нас в начальных классах. Прикусив от старания кончик высунутого языка над тетрадкой, с карандашом в неумелой руке, поддёргивая носами, мы выводили свои первые заглавные слова: Мама… Семья… Родина… Участник войны, спокойный, справедливый, не пьющий, не курящий, наш учитель был, как настоящий батюшка в церкви. Уже взрослым я узнал, что он действительно из семьи священника, но в те атеистические времена нельзя было даже всуе об этом напомнить. На уроках пения мы распевали во всё своё писклявое горло военные песни, которые дошли фронтовыми дорогами с нашим учителем до самого Берлина. Вот слова одной любимой его песни:
И врагу никогда не добиться,
Чтоб склонилась твоя голова.
Дорогая моя столица!
Золотая моя Москва!
Через восемьдесят лет эта любимая песня нашего учителя не потеряла значимости, уверенности, надежды.
Шеренга встречных берёзок, коими был обсажен по периметру дом Преображенских, когда-то выбегали тоненькими прутиками навстречу Александру Ильичу, как его маленькая дочка-куколка Людочка; теперь выросшие берёзки сбились с шагу, спотыкаются, обламываются, засыхают. Растения, как и люди, украсив мир своим присутствием, уходят из жизни навсегда. И защемит, накатит неизбывной тоской, вспомнив ушедших… ушедшее, вздрогнет сердце, сползёт слезинка по щеке, как от плачущей навзрыд скрипки Паганини.
Тянутся стёжки-дорожки, расходясь по сторонам к жилым постройкам. Одни дома побогаче, другие поскромнее, но ухожены, опикурены. Но вот домик, заросший хмыжником, как раненый солдат, попавший в плен, потемневший, растрёпанный, потерявший былую удаль. Это вотчина семьи Букреевых. Он, Дмитрий Антонович, завхозничал в нашей семилетке, она, Валентина Ивановна, совмещала воедино в бухгалтерии дебет с кредитом. В деревне без прозвищ не обходятся, так вот хозяйка была Мухиной за глаза, по матерной линии перешло. Все было рядком и ладком в их семье, но сбился размеренный порядок из-за смерти сына, а потом и Антоныч её перебрался к сыну на Рогозинское кладбище. Долго горемычелась Валя одиночкой, дочка звала в город, да жалко нажитое добро с домом. Но заточило одиночество безмолвными углами, нашла покупателя на свою недвижимость, ударили по рукам, но… городским не понравилась цена, не сговорились. Новый хозяин, вздохнув, перевёз уже сложенное в стожок сено у нового дома по другому адресу. А Валя сходила на кладбище, поплакала, прощаясь со своими близкими, попрощалась с домом, прислонившись головой к входной двери, как к груди родного человека, и уехала… навсегда. Чужая земля уложила её в свои пуховые (пуховые ли?) перины на века вечные. А дом всё ждал её лёгких шагов, весёлого голоса, ласковых рук, да не дождался: потемнел ликом, обветшал, ссутулился. Дома, как и люди, стареют и уходят в забвение, а на месте их счастливого бытия со временем остаются бугорки, поросшие шалым бурьяном. Сколько их таких бугорков… кладбищ умерших домов - целых деревень! – по нашей сельской, необъятной России-матушке!? Подкатит ком к горлу, навернутся слёзы от проснувшейся мироточащей памяти у знакомого, родного бугорка твоего детства, истока твоей жизни.
А следом через один новопостроенный дачный дом очередная печаль с потухшими глазами. От этого добротного дома остался один пшик, очередной бугорок, присыпанный мусором от бывшей благополучности. Здесь жили мои двоюродные родственники, дядя Боря и тётя Лида Глинковы. И надо им было подольше пожить, но человек только предполагает, а располагает всем Господь. Об этом не раз напоминала мне моя бабушка Нюра: «Един волос с головы не спадёт без Господней воли!». Вначале из этого дома ушёл под оградку с берёзкой дядя Боря, Борис Михайлович, человек, который наголову возвышался над остальными деревенскими. Домашняя легенда – а может истина? – оправдывает это возвышение.
Медленно вхожу наверх, вот я и дома! Тишина. Никого. Замок на двери. Перед глазами, как кадры кино, начинают проплывать видения. Мама молодая и красивая улыбается мне возле куста сирени – персидского! – ею же и посаженного, отец дымит своим «Севером», сидя на крылечке, братаны, Валерка и Шурик, оседлав велосипеды (и мой прихватили, сорванцы!), стекают тропинкой мимо тёти Сони вниз на дорогу. Бабушка сидит на скамеечке подле чёрно-рябой коровы Верки, цыкают струйки молока в подойник. Я стою в ожидании рядом с кружкой. До чего же вкусно это парное молоко, настоянное на бугровых, духмяных травах, обласканных деревенским жарким солнцем.
Кадры меняются: мальчонка в фесочке на голове, с удочкой в руке ранним утром торопится на рыбалку. Босые ноги обжигает холодом утренняя роса. «Заря – заряница, красная девица, врата запирала, по полю гуляла, ключи потеряла, месяц видел, а солнце скрало». Но вот мальчонка в фесочке уже подрос – шестнадцать лет! Громыхнуло, сыпанул дождик, «прошумел, проплакал дождь весенний, замерла гроза»; разноцветная радуга, как нимб над головой, повисла над соломенной крышей нашего дома, а может над моим сердцем? Передо мной на столе лежит общая тетрадь с ответами на билеты. Десятый класс. Выпускные экзамены. Физика света. «Радуга, представляющая собой семицветную дугу, является следствием разложения в спектр солнечного света в каплях дождя». Но какое там… «разложение в спектр», сердце будто покарябали кошки когтями и посыпали солью – горит от избытка переживаний. Но это уже… физика любви, первой любви! Два разочка она, моё лесное солнышко, приходила на свидание. Один раз я насмелился её поцеловать, испарившись от страха, будто попал в эпицентр ядерного взрыва. Но теперь она больше не приходит, на записки не отвечает…
Вот ты опять сегодня не пришла,
А я всё ждал, надеялся и верил,
Что зазвонят опять колокола,
И ты войдёшь в распахнутые двери.
Сколько прошло с тех пор, а всё помнится до мельчайших подробностей! Каждый сюжет из прожитой жизни детства-юности, как засушенный цветок ромашки меж страниц читанной-перечитанной книги, стоит только перевернуть очередной листок времени, и вот она «ромашка белая, лепесточки нежные, мне дороже всех цветов, ведь она моя любовь!». Все всплывает в памяти мгновенно, как мелькнувший в ночном небе метеор.
Вспомнишь школу, и вздрогнет сердце печалью от неповторимого, но навсегда дорогого. И эта первая любовь, как чистая нежность лепестков белой ромашки. Мне нравилось на уроках Зои Михайловны Романовой писать сочинения о Чацком, Онегине, о Печорине из романа Лермонтова «Герой нашего времени». Теперь героями нашего времени стали участники военной операции на Украине. О них ещё напишут книги, снимут фильмы, их именами назовут улицы,.. уже называют!
Так, всё, экран видений гаснет: «Кина не будет, кинщик заболел!» - первая любовь, махнув прощально рукой, скрылась за поворотом судьбы. Но напоследок ещё несколько поздних кадров. Я поднимаюсь на свой крутояр по весне, спешу проведать старенькую, больную маму.
Млеет под солнцем солома,
Слышна взахлёб трель скворца.
Окна родимого дома…
Тройка ступенек крыльца.
Мама сидит на крылечке,
Так бы сидела всегда!
Дым над трубой русской печки –
Ночью ещё холода.
А за двором жаворонок
В трепете первых романсов.
Эти картины с пелёнок
Стали моим Ренессансом.
Господи, дай одну малость:
Маме подольше пожить,
Чтобы меж нами не рвалась
С радуги свитая нить.
Прошлого лета наследство, –
Травка, пробила покров…
Я перед святостью детства
Стать на колени готов!
Первой из дома «за Козловскую» ушла бабушка, захлопнув за собой дверь, потом - отец, украдкой из рукава стараясь сделать последнюю затяжку своего «Севера», с мамой «оборвалась с радуги свитая нить» девять лет назад. Этой зимой и младший брат Саша распрощался с этим белым светом, с семьёй, со своей гармошкой. Дом затих в безмолвном одиночестве, замкнулся ото всех дверной недоступностью, посмурнел взглядом занавешенных окон. Может, он станет дачным домиком для Сашиной семьи, зимой, что тут делать, раз есть жильё в городе.
Я посидел ещё на крылечке, так и просится приглушённая шёпотом губ, как на революционной маевке, тихая, тоскующая песня. «Домик окнами в сад, там, где ждёт меня мама, где качала мою по ночам колыбель…». Никто больше здесь больше не ждёт, я ухожу… «за Козловскую». Ан нет, царапнула руку за покосившимся сарайчиком веточка черёмухи. Это поздоровалась со мной подружка моего детства. Когда-то это многокорневое рослое растение красовалось у нашего дома, посаженное дедушкой, по нашей Кононыхинке у каждого двора росла черёмуха. Теперь вот от нашей остался один прутик. В детские годы майскими днями весеннее кипение белых черёмух, подхваченное вишнями, - если взглянуть днём снизу нашего бугра, было похоже на сияние вечных снегов вершины Килиманджаро, а ночью – на отражение Млечного пути по земле.
Я ухожу, так, где ж теперь мой дом? Конечно, в курском соловьином краю! Или дом для меня во всей России? Раскинулась она вольготно, широко… через реки, горы и моря от Калининграда до Анадыря. А может мой дом - вся планета Земля? Летит она миллионы лет по спирали, стараясь догнать улетающую звезду Солнце, которая приютилась в тихом рукаве на задворках вращающейся Галактики. И хочется заглянуть вглубь этой таинственной Галактики, да разве человеческий глаз осилит преодолеть размеры её - расстояние в сто тысяч световых лет! И всё равно тёмной звёздной ночью беловатой полоской Млечного пути пред нами предстанет это космическое чудо – наша Галактика в сотни миллиардов звёзд! А ведь вокруг каждой звезды, как вокруг нашей звезды – Солнца, существуют тоже планетные системы. Даже по теории вероятности на какой-нибудь из этих планет должна ж появиться жизнь, возможно, и разумная? Но молчит таинственная Галактика, преодолеть эти космические, уму непостижимые расстояния неподвластны ещё разуму.
Я ухожу… «за Козловскую», проведать своих на кладбище. А может это и есть мой дом, что я ищу, ведь здесь заканчивается у каждого его земной путь. Предстанешь ты по стойке «смирно» перед Господом Богом, пронизанный его взглядом, как рентгеном, насквозь: «Что ты достиг в земной жизни, зачем жил?». Вспомнился сразу ответ гения эпохи Возрождения, Леонардо да Винчи, на такой же вопрос ещё при его жизни.
«В военное время могу изобретать катапульты, гигантские арбалеты, передвижные мосты, бронированные фургоны… А в мирное время работаю с мрамором, делаю литьё из бронзы и ещё… немножко рисую». Немножко рисую? Леонардо был учеником в мастерской известного художника. Тот предложил ему на своей картине изобразить двух ангелов. Когда он увидел написанное, то забросил свои кисти в самый дальний угол и больше не взял их в руки: Леонардо намного превзошёл его в этом… рисовании. «Дама с горностаем», «Мадонна Литта», фреска «Тайная вечеря»… А неразгаданная улыбка Моны Лизы уже пять веков волнует умы ценителей искусства. Бесценные, вечные шедевры, и это – «немножко рисую!».
Я бы ответил Господу, что жил просто и работал, как и все, ничем не выделяясь, только вот ещё… немножко пишу. «Немножко пишу», - это не скромность характера, как у Леонардо да Винчи, а реальная действительность. Единственно, что прошло через мою жизнь неизменно – это заглавные слова от моего первого учителя из далёкого-предалёкого детства: «Мама… Семья… Родина». Вот эти слова и… «немножко пишу» - больше мне и нечем оправдаться на этом Страшном Суде. Один обрадуется, увидев приоткрытые двери цветущего рая, другой ужаснётся от огнедышащего жерла ада. Каждому своё по заслугам земной жизни.
…Я посижу на скамеечке в оградке…среди своих, буду тихо вести с ними разговор, как с живыми. «Блажен, кто посетил, сей мир в его минуты роковые». Роковых минут хватило всем сполна. Дедушка с бабушкой родились в 1900-х годах, им достались все «прелести» перемен: революция 17 года, колхозы, атеизм, все последующие войны, оккупация. За их обелисками чёрные мраморные прямоугольники с выбитыми фотографиями двух участников Второй мировой – мамы и отчима Степаныча. Молодыми, девятнадцатилетними, после спокойной мирной жизни их окунули с головой в войну. Даже младший братишка Саша, чью могилу окружают ещё венки, как волхвы ясли с новорождённым Спасителем, тоже хлебнул лиха: непродуманная перестройка, как недожаренная, подозрительная котлета, заставила вздрогнуть весь организм. Не сложилось с работой, зато с болезнями «повезло» сполна.
…Я ещё долго буду бродить по кладбищу, останавливаясь перед знакомыми фотками на керамике. Я-то думал, что он, она… ещё, а они… уже! Как коротка жизнь! Тропка будет изгибаться меж оградок, бугорков, а порой и через них, безвестных, забытых. Такие бугорки зарастают травой, хаотично печалятся вокруг, будто их, как грудных младенцев, разбросали воины царя Ирода, разыскивая новорождённого Христа. На могилки приходят дети, после них - иногда внуки, а правнуки – вряд ли. Так они и забываются, так и после нас будет.
Но мне пора уходить.
Слышишь, тревожные дуют ветра,
Нам расставаться настала пора…
Мы расстаемся, чтоб встретится вновь,
Ведь остаётся навеки любовь…
Я иду домой! А дом – это место, где тебя любят и ждут: Мама… Семья… Родина… И, если даже там никого не осталось, – только один тоненький прутик черёмухи! – всё одно, мы не одиноки – с этого прутика начинается твоя Родина. А Родину мы никому не отдадим!
Задания для анализа текста.
Определение темы и основной мысли (идеи) текста. Тема — это то, о чём повествуется в тексте, а идея — ответ на вопрос, ради чего автор создал это произведение, какую мысль он хотел донести до читателя.
Анализ заглавия. Если текст имеет заголовок, нужно объяснить его смысл: отражает ли он тему или основную мысль, является ли метафорическим.
Определение стиля речи. Нужно указать, к какому стилю относится текст (научный, официально - деловой, художественный, публицистический, разговорный), и аргументировать своё мнение.
Определение типа речи. Это может быть описание (изображение статических картин, предметов, явлений), повествование (передача динамики событий) или рассуждение (цепь умозаключений, доказательство, тезис).
Анализ изобразительных средств языка. Найти средства выразительности в тексте и объяснить их функцию.
Рассказ о собственном мнении. Нужно сообщить, какое впечатление произвёл на читателя текст, что особенно тронуло.
Объясните значение незнакомых слов с помощью толкового словаря.
396
122 253 
