Устный журнал. Байрон

Джордж Байрон

(1788 — 1824)

До Байрона не было поэта, который с таким правом мог бы притязать на роль кумира своего поколения

Стихами Байрона зачитывались, а самому ему (вернее, тому лирическому герою, в котором видели автопортрет поэта) откровенно подражали. Когда Байрон погиб, отдав жизнь за освобождение Греции от турецкого владычества, его героическую смерть оплакивала вся мыслящая Европа. Из одних лишь русских траурных откликов, наверное, составилась бы целая книга, а открываться она могла стихотворением А.С. Пушкина «К морю».

Школьником Джордж Ноэл Гордон Байрон прятал у изголовья маленький бюст Наполеона, в кулачных схватках защищая своего кумира от насмешников. Он испытал тяжёлое потрясение, когда Французская революция, которая казалась «прелюдией к дальнейшим переменам и огромным событиям», увенчалась тиранией Бонапарта, провозгласившего себя императором. Но император был низложен, на свет явился оплот реакции, именующийся Священным союзом, и Байрон сказал, что здесь слово «священный» звучит как оскорбление для человечества. Он поклялся сделать своё творчество «поэзией политики» - вызовом тирании.

Ньюстедское аббатство — родовое владение Байронов

В десять лет Байрон унаследовал титул лорда, но рос он без отца, в бедности, с постоянной готовностью дать отпор всякому, кто посмел бы заикнуться, что его род пришёл в упадок, или о врождённой хромоте будущего поэта. Ранимость, надменность, служившая формой самозащиты, тоска — качества, определяющие для личности Байрона, - нередко задают главную тональность в его поэзии. Особенно отчётливо она проступает в знаменитом лирическом цикле «Еврейские мелодии» (1815), навеянном чтением Библии:

Неспящих солнце! Грустная звезда!

Как слёзно луч мерцает твой всегда!

Как темнота при нём ещё темней!

Как он похож на радость прежних дней!

Так светит прошлое нам в жизненной ночи,

Но уж не греют нас бессильные лучи;

Звезда минувшего так в горе мне видна;

Видна, но далека — светла, но холодна!

Байрон вольно перелагает библейские мотивы, и они обретают романтическое звучание. Скорбная лирика Байрона, исполненная неотступного чувства одиночества и стоического мужества в испытаниях, посылаемых судьбой, очаровала сверстников. Переводя «Еврейские мелодии», юный М.Ю. Лермонтов вкладывал в стихотворения Байрона и собственное ощущение мира:

И если не навек надежды рок унёс, -

Они в груди моей проснутся,

И если есть в очах застывших капля слёз,

Они растают и прольются.

«Душа моя мрачна...»

Жгучее презрение к благоденствующей толпе, добровольная отверженность, напряжённость трагических переживаний, звучащие в лирике Байрона, сделали её воплощением романтизма — и как миропонимания, и как эстетической доктрины. Стихи передавали не только окрашенную в мрачные тона гамму чувств, но и энергию протеста, вольнолюбие, отказ от моральных компромиссов. Прежде считалось немыслимым с подобной откровенностью говорить о любви и ненависти, озарениях и разочарованиях, муках и радостях, скурпулёзно воссоздавая прихотливые порывы души и делая это так, что хроника сердечных смут одновременно оказывалась хроникой века. До романтиков в поэзии преобладали обобщённость и почти неизбежная условность чувства. Байрон первым превратил лирику в исповедь и дневник личности, уникальной по своему духовному опыту, но вместе с тем и типичной для своей эпохи.

«Тоски язвительная сила» стала опознавательным знаком поэзии Байрона, которая отразила драму поколения, задыхавшегося в европейской атмосфере после наполеоновских войн. Лермонтов передал основной мотив этой лирики исключительно верно и остро:

Нет слёз в очах, уста молчат,

От тайных дум томится грудь,

И эти думы — вечный яд,-

Им не пройти, им не уснуть!

«Прости! Коль могут к небесам...»

Суть байронизма (так стали называть подобное умонастроение ещё при жизни поэта) афористично определил Пушкин: «преждевременная старость души» как драма времени. Всего выразительнее она описана в поэме «Паломничество Чайльд-Гарольда» (1812-1818). в ней предстаёт новый тип героя, на котором лежит мета времени, - юноша, чьи ранние годы, как и байроновские, прошли в отблесках исторических гроз, пронёсшихся над Европой. Он опоздал на эту величественную драму и теперь терзается мыслями о бесцельности своего существования. Его томит мировая скорбь, потому что он нигде не нашёл ни достойного дела, ни пристанища для изверившейся души. Скепсис, эгоистическое своеволие, несчастный жребий человека, неспособного обрести признание, а оттого страдающего глубоко и безысходно, - вот та «болезнь ума и сердца роковая», которую первым распознал Байрон.

Уильям Тёрнер «Паломничество Чайльд-Гарольда» 1823

Поэт сам ею переболел в юные годы. Подобно Гарольду, он тоже скитался по свету и был готов «хоть в ад бежать, но бросить Альбион», эту цитадель ханжества. Первые песни поэмы, в одночасье прославившие автора, Байрон создал после долгого путешествия по окраинам Европы: Португалия, Испания, Мальта и дальше на восток до самого Стамбула. Здесь он открыл блистательный мир, почти неведомый для литературы того времени, и положил начало новому жанру - «восточной поэме» (в России его версиями станут пушкинские «южные поэмы» и «кавказские поэмы» Лермонтова). Герой этих поэм, в юности утративший интерес ко всему на свете, соприкасается с необычной, красочной, романтической жизнью людей, ещё не испорченных растлевающим воздействием современной цивилизации. На миг увлечённый пленительной экзотикой, он пытается оживить давно умолкнувшие струны своей души, но понимает, что эти усилия тщетны, и вновь замыкается в одиночестве, бросая «жестокий укор судьбе, таящей бездну зла». Так, Гарольд, путешествующий с единственным желанием — позабыть об отравленном воздухе родной земли, испытывает лишь мучительное чувство безучастности, когда оказывается в Греции, где «свободных в прошлом чтут сыны Свободы», и в красочной суровой Албании. Тоска, не отпускавшая героя даже в минуты наслаждений, которые щедро дарил «расцвет жизненного мая», преследует его и в странствиях. Волшебные пейзажи полуденных земель не могут пробудить отклика в охлаждённой душе.

Тот же самый человеческий тип был обрисован в других поэмах Байрона, созданных в пору высшего расцвета его славы — незадолго до того, как из-за происков врагов, раздувших скандал вокруг частной жизни поэта, он весной 1816 года был принуждён покинуть Англию. Читая о злоключениях героев «Гяура» (1813) и «Корсара» (1814), все находили, что Байрон, в сущности, описывает самого себя. А о Чайльд-Гарольде то же самое говорилось с полной уверенностью.

В действительности дело обстоит сложнее. Между автором и героями сохраняется дистанция — порой очень отчётливая, подчёркнутая нескрываемой иронией поэта по отношению к своим персонажам. Владеющие ими апатия и неверие в собственную способность что бы то ни было изменить в мире вызывают у Байрона горькую насмешку над их человеческой несостоятельностью.

Лиризм, скепсис, скорбь, «угрюмый холод» переплелись в поэзии Байрона, создав неповторимую тональность, которая захватывала и покоряла всех. Пушкин, в зрелые годы стремившийся преодолеть её обаяние, тем не менее не позабыл, что чтение Байрона сводило его с ума. Понятно отчего: слишком выразителен и характерен для эпохи был персонаж, воплотивший в себе байронизм. Гарольд странствует, пытаясь отыскать цель, достойную дремлющих в нём сил. Им владеет отвращение к будничности, особенно английской. В душе героя мрак, и его не могут развеять воспоминания о несчастливой первой любви и о скуке, которую он испытывал, холодно, отстранённо наблюдая «шум людных зал» на светских раутах:

Бегу от самого себя,

Ищу забвенья, но со мною

Мой демон злобный, мысль моя,-

И в сердце места нет покою.

«Инессе»

Он ещё только вступает во взрослую жизнь, но уже проникся безнадёжностью по отношению ко всему, что она сулит, и, замкнувшись в своём одиночестве, презрительно отвергает мысль о примирении с существующим порядком вещей. С Чайльд-Гарольда начинается история «лишних людей», созданная литературой ХIХ века — и европейской, и русской.

Однако самого Байрона никто бы не отнёс к их числу. Он был натурой деятельной, бунтарской и не сдерживал собственные порывы из страха навлечь на себя возмущение ортодоксов. Как член парламента, он выступил в защиту ткачей, ломавших новые станки, потому что успехи техники грозили им безработицей. В его стихах о Наполеоне «корсиканский людоед» предстаёт фигурой великой, хотя и трагической.

В апреле 1816 года Байрон посетил Венецию

Покинув Англию, поэт поселился в Италии, где вскоре сблизился с карбонариями, боровшихся против австрийских поработителей. За годы изгнания Байрон создал несколько поэм и драм, преумноживших его славу. Поэма «Шильонский узник» (1816) прозвучала как гимн вольности, чей «дух не может погасить тюрьма». В ней воспет гражданин Женевской республики Бонивар, жертвующий своим благоденствием во имя свободы отечества. Образы мученичества, безысходной неволи прекрасно были переданы русским поэтом В.А. Жуковским, чьё переложение признано классикой русского поэтического перевода:

… свет казался тьмой,

Тьма — светом; воздух исчезал;

В оцепенении стоял,

Без памяти, без бытия,

Меж камней хладным камнем я;

И виделось, как в тяжком сне,

Всё бледным, тёмным, тусклым мне...

То было — тьма без темноты;

То было — бездна пустоты

Без протяженья и границ;

То были образы без лиц;

То сташный мир какой-то был,

Без неба, света и светил,

Без времени, без дней и лет,

Без промысла, без благ и бед...

Эжен Делакруа. «Шильонский узник»

И. Е. Репин. Дон Жуан и донна Анна.

Главным произведением Байрона должен был стать «Дон Жуан» (1819), своего рода ироничный роман в стихах, панорама политической и общественной жизни Европы на исходе ХVIII века, энциклопедия тогдашних понятий и нравов, отчасти предвещающая пушкинского «Евгения Онегина». Старая легенда о севильском озорнике переосмыслена у Байрона на романтический лад: его Дон Жуан открывает в себе трагический разлад между заложенным природой и тем, что воспитано обществом. По его убеждению, бесценна не вечность, а радость текущего мгновения. Причуды судьбы заставляют героя испытывать то унижения, то триумфы; он даже становится одним из фаворитов Екатерины Великой, ко двору которой прибывает из-под Измаила с донесением от Суворова. Из персонажа легенды Дон Жуан превращается в личность, принадлежащую истории.

Байрон не окончил книгу. Сохранилось письмо, где он с пренебрежением говорит о литературе: много ли она стоит, когда время требует не стихов, а дела, и это дело — противостояние тирании. Будущие декабристы причисляли Байрона к числу великих поборников свободы и смотрели на него как на образей гражданского мужества. В Греции разгоралась борьба против османского ига: на свои средства поэт собрал вооружённый отряд и высадился с ним на острове Кефалония, в одном из центров восстания. «Тираны давят мир — я ль уступлю?» («Из дневника в Кефалонии», 1823) — строка, ставшая его завещанием.

Через много лет после гибели Байрона Жуковский дал замечательно точную характеристику английского поэта, хотя далеко не всё у него принимал: «Дух высокий, могучий, но дух отрицания, гордости и презрения... Байрон сколь ни тревожит ум, ни повергает в безнадёжность сердце, ни волнует чувственность, его гений имеет высокость необычайную».

Э.Делакруа Кораблекрушение Дон Жуана. 1840

Жгучее прКартина «Паломничество Ча